— Боевая тревога, — говорит Щенснович. — На Золотую гору передать, что неизвестные суда приближаются к рейду. Освещать по секторам. Бон замкнуть, сеть натянуть.

Когда горнист выдувает тревогу, сталь под ногами оживает, люди выскакивают из люков, застёгивая одежду на бегу, двери казематов захлопываются, элеваторы лязгают, а по переговорным трубам уходят команды. Подносчик с незашнурованным сапогом перескакивает через комингс, цепляется носком и разбивает ладонь о палубу, но старший номера рывком ставит его на ноги и суёт в окровавленные пальцы рукавицу. Кивнув, будто получил обычное замечание, матрос исчезает в орудийном порту, где чья-то спина задевает кружку Дитриха. Отчего чай смешивается с дождевой водой и тонкой струйкой уходит к борту. Прижав книжку к стойке, я записываю время тревоги, отказ телефона и приказ замкнуть бон. Ниже оставляю подтверждение второго поста, начало закрытия прохода для катеров и первый обнаруженный корпус, чтобы, если меня собьют с ног, сменщик продолжил с этой же страницы.

Снизу доносится тяжёлый стук шпиля, под который оставленная для рабочих катеров секция бона медленно ползёт поперёк воды. Паровая машина делает несколько оборотов, затем шпиль встаёт, а натянувшийся буксирный конец начинает дрожать, потому что свободный край связанных брёвен ещё не дошёл до замковой скобы.

Волин наклоняется к переговорной трубе.

— Запасный конец завели?

Ответ теряется в грохоте сапог, через несколько секунд внизу снова ударяет металл. В гнёзда шпиля вставляют ручные рычаги, люди наваливаются на них по четверо, запасной конец принимает нагрузку, после чего связанные тросом брёвна рывками идут по воде, натягивая закреплённую за ними противоторпедную сеть. Ещё неделю назад запасной трос лежал бы под бухтами снастей, а заржавевшие скобы не сошлись бы, но теперь проход для рабочих катеров закрывается прежде, чем прожекторы находят цель.

Первый луч с Золотой горы ложится далеко справа, второй выхватывает гребни волн левее и на миг упирается в низкую тучу, тогда как третий начинает у самого прохода и медленно уходит в море. Между полосами остаются лишь тёмные щели, слишком узкие, чтобы укрыть корпус.

Третий луч пересекает рейд и выхватывает белёсый низкий корпус с четырьмя тонкими трубами, который уже вошёл на внешний рейд и быстро увеличивается в свете, идя прямо на неподвижный «Ретвизан».

Первым стреляет японский миноносец, и снаряд, ударив в край каземата, рвётся снаружи. Броня выдерживает, но из шва вылетают заклёпочные головки, одна из которых с визгом проходит над мостиком, а другая валит телефониста у переборки. Сев и прижав ладонь к щеке, он смотрит, как кровь просачивается между пальцами и капает на ленту с пеленгом.

На одно мгновение палуба уходит из-под ног, и правая рука сама шарит по мокрой стойке, ища край одеяла. Вместо ткани пальцы находят железо.

Когда санитар тянет его за плечо, телефонист отбивается локтем и поднимает размокшую ленту, которую я подхватываю прежде, чем вода смывает карандаш. Перенеся курс и время в книжку, я передаю запись сменщику, лишь после того, как тот без ошибки повторяет цифры, раненый позволяет увести себя вниз.

— По миноносцу открыть огонь, — командует Щенснович.

Малые орудия отвечают прежде шестидюймовых, дробя воздух над палубой короткими сухими ударами, от которых вода вдоль японского борта вскипает, однако миноносец не отворачивает, а лишь доворачивает, открывая палубный торпедный аппарат. У аппарата вырывается белое облачко, почти сразу от борта отделяется белая черта.

— Мина справа! — кричат снизу.

Торпеда идёт к неподвижному броненосцу, в луче тянется ее пенный след, сначала тонкий, затем широкий. Поскольку «Ретвизан» сидит носом в грунте и уклониться не может, между белой полосой и правым бортом остаются сначала десятки саженей, потом единицы, однако в последний миг торпеда проходит мимо и продолжает ход к мелководью у Тигрового хвоста. Телефонист возле переговорной трубы втягивает голову в плечи, но повторяет в машинное отделение приказ о водонепроницаемых дверях, пока след не исчезает в прибое.

Взрыва не происходит, через несколько секунд прожектор находит в пене тёмный цилиндр, который выскочил на отмель и зарылся носом в мокрый песок. Матрос возле трубы всё ещё повторяет приказ, хотя ответ из отсека уже получен, пока не замечает, что говорит в закрытый раструб, после чего отступает на шаг и освобождает место сменщику.

Первый миноносец ещё не скрылся в дыму, когда с другой стороны, не дальше четырёх кабельтовых, в свет входит второй, которого «Ретвизан» встречает всем малым бортом. Разрывы ложатся поперёк курса, судно отворачивает, над водой поднимается чёрный дым, а за ним прожектор находит ещё два силуэта. Мечась на краю луча и стреляя, они пытаются растянуть огонь батарей.

Щенснович не переносит на них огонь главного калибра, оставляя миноносцы малым орудиям и сторожевым судам у прохода. В темноте отвечают «Сторожевой» со «Стерегущим», чьи выстрелы звучат ниже и ближе к воде.

К трём двадцати японские миноносцы уже несколько раз выходят на края световых полос, когда сигнальщик у прожектора кричит что-то, чего сначала никто не разбирает. Но правый луч, сорвавшись с очередного быстрого корпуса, уходит дальше в море. Волин кладёт рядом с моей книжкой морской бинокль, через мокрые стёкла которого на белой дорожке проступает высокий нос старого грузового парохода с короткой трубой, двумя мачтами и почти голой палубой. За первым идёт второй, а ещё дальше тьма на миг выпускает третий.

Миноносцы полезли под огонь, чтобы выманить сторожевые суда и отвлечь батареи на быстрые цели, пока старые пароходы под их прикрытием шли к проходу, где затопленные поперёк фарватера корпуса уже нельзя было обойти.

— Главным калибром по головному заградителю, — приказывает Щенснович. — Шестидюймовым поддержать, малым держать миноносцы.

Башня главного калибра бьёт одним стволом, через несколько секунд вторым, и воздух ударяет в лицо горячей плотной стеной, после чего канонада проваливается в беззвучие. Рты вокруг раскрываются, сигнальщик машет рукой, но до меня доходит лишь тонкий свист, словно за переборкой закипел чайник. Под Двинском такой свист не смолкал двое суток, так что в первую ночь я трижды просил санитара снять чайник с холодной печки. Первый двенадцатидюймовый снаряд ложится за пароходом и поднимает в прожекторном свете белый столб, второй врезается в бак, выбрасывая вверх листы обшивки и каменный груз, однако судно не сбавляет хода.

Шестидюймовые орудия вступают прежде, чем над водой стихает гул тяжёлых выстрелов, а с берега их поддерживают батареи у бухты Белого Волка и Золотая гора. Вспышки возникают прежде звука, будто огонь передают по невидимой цепи, ночь над проходом делается белой от прожекторов, жёлтой от выстрелов, затем снова чернеет под дымом.

Головной пароход принимает несколько попаданий подряд, на корме вспухает короткое пламя, корпус вздрагивает и тяжело садится носом. В мокрых стёклах бинокля палуба появляется только рывками, пока двое тянут шлюпку, а третий рубит топором запутавшийся конец. Новый разрыв смазывает всё белым светом, когда изображение возвращается, один человек лежит у лебёдки, другой тащит его за ворот. Капитан пытается довернуть к проходу, но судно забирает ближе к камням и проходит днищем по ним с таким скрежетом, что звук пробивается сквозь стрельбу, прежде чем пароход останавливается далеко от фарватера, распоров себе брюхо.

— Первый, — напряженно говорит Волин.

Я записываю время остановки, положение корпуса относительно камней и причину, которую можно будет проверить при осмотре.

Второй заградитель идёт в стороне, стараясь обойти камни, но один снаряд батареи разбивает корму, другой ложится у мостика, поэтому судно сразу начинает рыскать. На мостике трое наваливаются на штурвал, однако руль не слушается, волна разворачивает пароход поперёк курса, толкая на отмель. Луч выхватывает шлюпку, но нос уже касается воды, корма застревает в талях, а прыгнувшие сверху фигуры исчезают между бортом и волной, когда лодку ставит боком. Один человек остаётся на натянутой верёвке, прежде чем дым закрывает и его.