Третий исчезает в дыму, но машина продолжает отбивать ритм сквозь канонаду, всё громче с каждым ударом.

— Правый сектор ниже, — требует Щенснович.

Поскольку телефон по-прежнему молчит, сигнальщик берёт лампу и передаёт короткую команду на Золотую гору, после чего луч замирает, опускается к самой воде и режет дым снизу. Мачты появляются на мгновение и снова исчезают, батарея стреляет по последнему пеленгу, а в темноте гремит взрыв, выбрасывая над дымом сноп искр. Когда луч возвращается, на воде остаются обломки, верх трубы и три головы, причём один человек обхватывает бочку, а второй держится за его плечо. Свет уходит дальше, море закрывает обоих раньше, чем я успеваю понять, плывут они к берегу или просто ещё не утонули. Теперь третий заградитель лёг в стороне, не приблизившись к проходу.

В памяти все пять шли почти вместе. Здесь первые три разбросаны по рейду, течение иначе разносит дым, миноносцы заходят с других углов, а проход в боне уже закрыт и прожекторные посты работают по согласованным секторам. Пятому пароходу достаточно пройти между остовами на несколько саженей левее, чтобы прежний исход перестал что-либо значить.

Луч с Белого Волка находит четвёртый заградитель, который идёт за первыми, пользуясь их дымом, пока береговая батарея бьёт вдоль его курса. Первый разрыв встаёт перед носом, второй закрывает корму, третий попадает в палубу, однако горящий пароход продолжает приближаться.

Если он ляжет поперёк прохода, бревенчатый бон с противоторпедной сетью не остановит многотонный корпус, набитый камнем. Броненосец не сможет отойти, тогда как остальные корабли окажутся заперты во внутренней гавани, пока порт будет разбирать затонувшее железо под японским огнём.

Когда орудие под нами стреляет, затвор открывается и расчёт вкатывает следующий снаряд, а молодой номер у зарядного лотка принимает укороченную латунную гильзу, внутри которой находится картузный заряд. Он скользит на мокрой палубе и ударяется коленом, но удерживает гильзу за рукояти, после чего комендор хватает его за ворот и ставит на ноги. Хотя штанина разодрана и кровь уже течёт в сапог, матрос, один раз переступив и проверив ногу, возвращает гильзу на лоток, пока пароход проходит ещё несколько саженей.

Залп срывает переднюю мачту, которая падает поперёк палубы и хлещет снастями по трубе, а следующий снаряд попадает под мостик. Рубка исчезает в пламени, судно рыщет вправо, зато в просвете дыма виден человек, навалившийся на штурвал всем телом и пытающийся вернуть нос к фарватеру.

У затвора вместо выстрела раздаётся сухой щелчок осечки.

Комендор не повторяет спуск, а поднимает сжатый кулак, замочный номер отступает от затвора, пока расчёт, вопреки спешке, выдерживает положенную при осечке паузу. Человек у штурвала тем временем почти выправляет курс.

Не повышая голоса, Щенснович переносит огонь второй пушки на ближайший пароход и даёт дальность, после чего выстрел разбивает корму и заклинивает повреждённый руль. Корпус разворачивается у самой кромки прохода, на палубе бегут люди и спускают шлюпку с защищённого борта, но пароход, горящий от мостика до кормовой надстройки, продолжает оседать, пока течение упорно тащит его в сторону от фарватера.

Лишь после положенной паузы затвор открывают, замочный номер вывинчивает негодную капсюльную втулку, а молодой номер с разодранным коленом принимает её щипцами и шевелит губами. Сквозь звон в ушах я разбираю слова «не уронил», которые он повторяет сначала комендору, потом себе, не разжимая щипцов, пока втулка не исчезает в коробке.

— В коробку, — велит комендор. — После разберём.

Я заношу четвёртый корпус в журнал. Волин проверяет время по своим часам, после чего на несколько минут опускает карандаш.

Пока стрельба редеет, дым закрывает внешний рейд, но Щенснович не отпускает расчёты. Велит держать башню главного калибра и шестидюймовые орудия заряженными, поскольку ни один пост ещё не передал сигнала об окончании атаки.

Дитрих достаёт часы, на которых четыре сорок шесть.

— В конверте указано число?

— Пять.

Слово уходит прежде, чем я успеваю подумать о сургуче, и две недели запечатанной проверки теряют прежнюю чистоту, зато на мостике больше никто не считает четыре потопленных корпуса последними.

— Пять, — повторяет Дитрих сначала Волину, затем Щенсновичу. — Подпоручик записал пять до составления графика.

Капитан не спрашивает, откуда взялось число, а приказывает снова прочесать лучами береговую кромку, проверить щель между третьим остовом и камнями, после чего передать батареям, что ещё одна цель могла остаться в дыму.

Когда с Золотой горы меняют сектор, луч скользит вдоль берега, задевает скалы и опускается ниже, выхватывая на самой кромке света чужой нос. Пятый пароход идёт отдельно, прижавшись к берегу, поэтому уже оказывается ближе всех к проходу.

— Цель слева! — кричит сигнальщик. — У берега!

Расчёты бросаются к орудиям, пушка под мостиком стреляет прежде, чем дальномерщик заканчивает доклад. Японцы отвечают с мостика винтовками, пули звенят о щиты, а миноносец с погашенными огнями пытается прикрыть заградитель дымом и огнём малой пушки.

Малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на миноносец, которому приходится отвернуть, тогда как два шестидюймовых снаряда пробивают пароход у машины и под рубкой. Из борта вырывается пар, но ход сохраняется, потому что команда продолжает вести судно к проходу.

До входа остаются считаные сажени, за бревенчатым боном темнеет неподвижный борт броненосца, а пароход заполняет весь световой круг. Дальномерщик дважды называет расстояние, причём во второй раз голос у него срывается.

Щенснович ждёт, пока чужой нос довернёт, поскольку разбитый сейчас корпус течение может положить поперёк прохода, а ещё через несколько секунд капитан заградителя успеет сделать это сам.

Корма парохода выходит на линию берега, только тогда Щенснович опускает ладонь.

Две пушки бьют почти одновременно, один снаряд перебивает рулевую передачу, а второй с металлическим звоном разбивает стопор у якорного клюза. Приготовленный к отдаче якорь вываливается за борт, цепь выползает следом, звено за звеном, тяжело колотит по обшивке.

Пароход ещё несёт вперёд по инерции, однако зацепивший грунт якорь дёргает нос, течение подхватывает корму и разворачивает судно прежде, чем оно достигает фарватера. Машина продолжает молотить воду, каменный груз тянет корпус вниз, но между оседающим бортом и кромкой прохода остаётся чистая вода.

— Бон цел, сеть не порвана, — докладывают снизу.

Волин проводит в журнале пятую черту, а Дитрих поворачивает часы ко мне, словно одного числа теперь достаточно для ответа на все вопросы.

— Это всё?

— В конверте пять.

Я не успеваю добавить ни слова, потому что дальний пост передаёт лампой новый пеленг, затем второй, наш сигнальщик у нас повторяет принятую группу по знакам, сверяет таблицу и резко оборачивается к Щенсновичу.

— Ещё два корпуса!

За пятым заградителем, отстав от него почти на четверть часа, идут два низких парохода под прикрытием другой пары миноносцев. Они держатся дальше друг от друга, входят с разных направлений, не повторяют строй первой группы, словно их присоединили к операции позднее и отвели для них отдельный заход.

Память заканчивается на пяти, но море продолжает выдавать чёрные борта, шестая черта в книжке ложится поверх края страницы, где для неё не оставлено места.

Японские миноносцы переносят огонь на прожекторные посты, шальной трёхдюймовый снаряд разрывается возле правого аппарата на Золотой горе, разбивая осколками стекло и поворотный механизм, после чего луч дёргается вверх и гаснет. На берегу вспыхивает ракета, сообщая о повреждении, тогда возле камней открывается тёмный сектор шириной в несколько сотен саженей.

Шестой пароход прибавляет ход и направляется именно туда, однако запасной луч с Белого Волка ещё не успевает пробить дым. Поэтому Щенснович велит поднять условную группу из двух белых ракет, передающую последний пеленг резервному посту, и открыть огонь по указанному сектору.