— Подходящее слово нашлось. Цемент. Добавим к донесению?

— Нет.

— Если пароходы придут, скажете, что нашли подтверждение заранее.

— Четыре пересказа без одного свидетеля. Этим можно подтвердить что угодно, — спорю с ним я.

— Даже то, что уже лежит у Мансурова в сейфе?

— Особенно такое.

Он ждёт, не потянусь ли я к листу. Я передаю карточку Ляховой, она убирает её в черновую папку.

— Почему отказываетесь от удобной бумаги? — спрашивает Дитрих.

— Потому что завтра мне понадобится неудобная правда. Если сегодня подогнать слух под вывод, вы не поверите даже правильному источнику, — приходится ему объяснить подробно.

— Людей чаще губит не ложь, — говорит он. — Желание оказаться правым.

Перевязывая папку новой тесёмкой, Ляхова сводит ножницы возле самого пальца и оставляет ровный короткий конец.

— Он проверял вас, — говорит она, когда Дитрих уходит.

— Знаю.

— Тогда зачем отвечали так подробно? — интересуется она.

— Проверял, станет ли он слушать.

Она впервые улыбается одним уголком рта, будто нашла в переводе оборот, который не стоит переносить дословно.

— У вас странная служба, Петр Алексеевич.

— Теперь и у вас тоже.

— У меня обычная. Мужчины приносят путаные бумаги, женщина приводит их в порядок.

Она выравнивает стопку костяшками пальцев и берётся за следующий лист. Должности такой нет в штате еще нет, но без неё отделение уже захлёбывается в слухах.

Кроме карточек Ляхова заводит лист возврата, где каждый, кто берёт перевод или выписку, расписывается в отдельной графе, хотя Мансуров и называет подобное канцелярской роскошью. Через два дня один офицер уверяет, что вернул донесение, но его подпись стоит только напротив соседнего листа, а саму бумагу находят под картой Корейского полуострова. После этого с Ляховой больше никто не спорит.

К вечеру Ляхова меняет затупившееся перо, греет пальцы о стакан и оставляет на полях маленькие косые чёрточки, тогда как в другой жизни к осени мы оба научимся не спрашивать, почему другой не спит. Здесь она ещё спорит с писарем из-за пропущенной фамилии, требует новый реестр и строит планы на следующую неделю, а я знаю, сколько таких недель ей тогда не досталось.

Однажды Ляхова закрывает ладонью перевод.

— Подпоручик, вы нашли ошибку?

— Нет.

— Почему тогда смотрите, как я пишу?

Ложь приходит готовой, но я успеваю проглотить её прежде, чем она превращается в слова.

— Знал человека с такой же привычкой держать перо. Простите, Ольга Дмитриевна.

Ляхова ждёт продолжения от меня, не дождавшись, убирает ладонь.

— Привычка неудобная. К вечеру болит запястье.

— Вы растираете его после каждой пятой страницы.

Она поднимает глаза от бумаги, перо замирает над строкой.

— Вы сами считали?

— Сначала страницы. Потом стало заметно без счёта.

Чернила собираются на кончике пера тяжёлой каплей, Ляхова, коснувшись промокательной бумаги, оставляет круглое пятно, после чего больше ничего не спрашивает. На следующий день она обращается со мной так же ровно, как со всеми, однако уже не накрывает ладонью перевод, когда я прохожу мимо.

В те же дни в порту доверие считают не взглядами, а минутами.

После истории с «Енисеем» Волин получает право подписывать распоряжения о проверке связи от имени отделения. Тогда как я по-прежнему хожу рядом с книжкой, не командуя даже посыльным, поскольку Мансуров не даёт мне ни права подписи, ни права приказа. Если моя память подведёт, отсыревший провод всё равно останется отсыревшим, отсутствующая таблица позывных не возникнет в шкафу, а сигнальщик не научится различать суда от одной моей уверенности.

Мы ставим перед постами один вопрос:

— Сколько времени пройдёт от неопознанного огня на внешнем рейде до доклада человеку, который вправе приказать стрелять?

На бумаге ответ занимает три строки, но в жизни известие должно пройти через наблюдателя, телефон, дежурного батареи, портовый пост и корабль у входа. Стоит одному назвать свет своим, второму не записать время, а третьему без срока ждать подтверждения, как исчезнет четверть часа, которой старому пароходу хватит, чтобы лечь поперёк прохода.

Первую проверку Волин проводит своей шлюпкой, выходя из-за Тигрового хвоста без ходовых огней и лишь спустя минуту зажигая белый фонарь у кормы. Ближний пост замечает его через девять минут, доклад на батарею приходит ещё через семь, однако в журнале свет сразу записывают как портовый катер, хотя условного сигнала Волин не показывает.

— Почему свой? — спрашивает он сигнальщика утром.

Тот мнёт ремень бинокля.

— Чужой бы не полез с одним фонарём.

— Откуда чужой знает, сколько фонарей ему положено?

Сигнальщик старательно смотрит на море, словно ответ должен подойти оттуда.

После второй проверки в журналах появляется отдельная графа — пока судно не ответило позывным, слово «свой» писать запрещено, а рядом полагается отмечать направление, скорость, время первого и повторного наблюдения. Волин раздаёт таблицы под расписку, прожекторам назначают сектора, перекрывающие друг друга у самой кромки, а для постов, где телефон молчит дольше двух минут, вводят ракету и сигнальную лампу.

На третьей проверке берег замечает шлюпку сразу, но телефон Золотой горы не отвечает, поэтому дежурный крутит ручку до боли в кисти, меняет аппарат и посылает матроса по проводу. Через двадцать минут тот находит место, где изоляцию раздавило тележным колесом. Тогда как сообщение доходит до батареи ракетой всего за четыре минуты, а телефон чинят лишь к утру.

Никто не спрашивает, знал ли я о подобном повреждении, поскольку провод лежит на земле, след колеса виден в грязи и этого достаточно.

Хуже всего работает участок у «Ретвизана», где подбитый броненосец сидит у входа с лёгким креном, к пробоине прижат кессон, а вокруг толкутся рабочие баржи, портовые катера и плоты с лесом. После темноты у каждого свой фонарь, собственный начальник и отдельный журнал, поэтому один катер отмечают на берегу, второй на корабле, третий числится у мастерских, а два человека могут смотреть на один огонь и быть уверенными, что видят разные суда.

Волин проверяет участок трижды, причём в первый раз пост принимает его за рабочую шлюпку, во второй сообщает на «Ретвизан» через двенадцать минут, а в третий не может ответить, вернулся ли катер № 7 с кессона. Выслушав отчёт, капитан первого ранга Щенснович велит повесить у трапа доску выходов, где любое малое судно отмечают мелом при отходе, а после возвращения запись перечёркивает вахтенный офицер, одновременно занося время в журнал.

— Теперь хотите проверить, умеем ли мы пользоваться доской? — спрашивает Щенснович.

— Хочу узнать такое все же раньше японцев, — отвечает Волин.

Мне капитан вопросов не задаёт, поскольку в предписании Мансурова сказано, что подпоручик Стужев сверяет время и опрашивает посты, но распоряжений на корабле не отдаёт. Последнюю строку Щенснович читает дважды и подчёркивает ногтем.

График составляет Волин, моё имя оказывается напротив семи постов, двух батарей и трёх ночей на «Ретвизане», куда корабль попадает не из-за конверта, а потому, что три раза подряд показывает худший результат. Последнюю проверку Волин назначает в ночь с десятого на одиннадцатое февраля, хотя строка появляется уже второго числа. Дитрих каждый вечер сверяет чернила, подписи и журналы, будто ожидая найти место, где я незаметно подтолкнул расписание к нужной дате, но ничего не находит.

Утром десятого он застаёт меня у карты прожекторных секторов.

— Завтра ваша бумага либо станет любопытной, либо смешной, — говорит он. — Конверт вскроют двенадцатого. Ночью вы где?

Я поворачиваю к нему график и касаюсь пальцем нужной строки.

— Волин тоже?

— Он отвечает за проверку.

— Значит, поеду с вами.

— Чтобы увидеть нападение?

— Чтобы увидеть, как вы устраиваете совпадения, — довольно отвечает Дитрих.