Он произносит каждую фразу ровно, никому не отдавая свою часть решения. Поэтому слова «спасение» в рапорте не появятся, поскольку ничего не взорвалось и никто не погиб. Командир отменил приказ после докладов двух офицеров, а случай завершили по правилам, которых утром ещё не существовало.

Степанов отпускает нас, но у двери задерживает Волина.

— Почему проверка пришлась именно на сегодня?

Волин достаёт из папки вчерашний рапорт «Енисея», телеграмму о ветре, ремонтную ведомость катера № 2.

— Вчера всплыла мина. Сегодня транспорт вышел с одним действующим катером при ветре в пять баллов. Окончательная схема попала бы на берег только после его возвращения. Данных трёх причин хватило для внешнего наблюдения.

Степанов читает подписи, задерживается на времени приёма бумаг.

— Для проверки хватило. Для поездки из Артура до рассвета понадобилось подозрительно редкое усердие.

— Его у нас теперь записывают по часам, — теперь улыбается мичман.

На пристани уже грузят уголь, мимо нас проходят матросы с лопатами, споря из-за порванного мешка и требуя у кока обещанный обед. День возвращается к обычному размеру, однако руки всё ещё помнят мокрый поручень, который я стискивал, пока корма транспорта ползла к невидимой линии.

Вечером в отделении Мансуров читает короткую телеграмму из Дальнего.

«Минная постановка закончена, всплывшая мина уничтожена после ослабления ветра, потерь нет».

Он подвигает лист Дитриху, тот сверяет номер с журналом входящих. Волин ставит время на полях. Для меня не остаётся даже свободного места, где можно было бы приписать свою фамилию.

— Вы добивались именно этого? — спрашивает Мансуров.

— Я добивался катера снаружи поля и независимого пеленга, — отвечаю я.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Мансуров складывает телеграмму к техническим бумагам. До запечатанного конверта в нижнем ларце его рука не дотрагивается.

— Тогда запомните сегодняшний порядок. Вы указали, что проверить. Климов подтвердил срок ремонта, Волин изложил опасность, я разрешил выход, Степанов принял решение. Если завтра вы принесёте одну лишь уверенность, никто не обязан вспоминать, что сегодня транспорт вернулся.

— Даже Волин?

— Особенно Волин. Ему теперь есть, что терять вместе с вами.

Услышав это из-за соседнего стола, Аркадий Николаевич не поднимает головы, а лишь сильнее нажимает на перо, отчего капля чернил падает в графу «готовность» и расползается по клетке.

Госпожу Ляхову приводит Дитрих следующим утром. Под мышкой у неё папка, по толщине сравнимая со сводом военных постановлений. В прежней жизни до нашей встречи оставалось почти три недели, поэтому я сначала смотрю на календарь, потом на неё саму.

В глаза бросаются руки, испачканные чернилами до второй фаланги, и узкий порез от бумаги на правом среднем пальце. Только после этого замечаю тёмное платье, серый шерстяной платок, убранные назад волосы. До лица взгляд добирается последним.

Ольге Дмитриевне двадцать шесть, стоя посреди комнаты, она переводит дыхание после лестницы и растирает озябшие пальцы. Когда за её спиной закрывается дверь, она оборачивается на щелчок замка, затем снова поворачивается к нам.

На ее волосах нет известковой пыли, под сердцем не расползается тёмное пятно, а я сжимаю карандаш, пока грань не впивается в кожу и не удерживает пальцы на месте.

— Ольга Дмитриевна Ляхова, — представляет её Дитрих. — Письменный китайский, английский, французский. Разговорный китайский зависит от того, кто именно разговаривает. Госпожа Ляхова, штабс-капитан Мансуров, а это подпоручик Пётр Алексеевич Стужев. Остальные назовутся сами, если им будет что сказать.

Ляхова снимает пальто, вешает на крайний крюк, не задев висевшие рядом шинели. На меня она смотрит не дольше, чем на сапёрного поручика или новую чернильницу.

— Где моё место?

Мансуров показывает на угловой стол у окна.

— Там сквозит, — замечает она.

— Здесь везде сквозит.

— Тогда это не возражение, — соглашается она.

Ольга освобождает себе место, переносит чернильницу справа налево. Если оставить её справа, Ляхова заденет горлышко при второй странице. Я помню засохшую синюю полосу на её рукаве, однако здесь рукав ещё чист.

Дитрих выкладывает перед ней десять показаний.

— Нужны смысл, оттенки, пропущенные связи. Буквальный перевод у нас есть, только от него никакой пользы.

Ляхова берёт верхний лист, останавливается на первой строке.

— Здесь имя лавочника, адрес, имя жены, двоюродного брата, трёх покупателей. Если бумага попадёт не в те руки, за минуту станет известно больше, чем человек собирался сообщить.

— Без имени его не проверить, — отвечает Мансуров.

— Пусть в деле остаётся номер, а имя хранится отдельно. Две половины одной карточки, печать поперёк разреза. Верхняя часть с показаниями идёт переводчику, нижняя с человеком остаётся у ротмистра. Подмену будет видно сразу.

Дитрих тянет лист к себе.

— Через неделю писарь сделает копию, чтобы не бегать за ключом. Через месяц имена будет знать половина города.

— Значит, на копии не должно быть того, ради чего её крадут.

Мансуров подвигает чистый бланк.

— Нарисуйте.

Ляхова проводит линию и надписывает поля, а когда пальцы устают, перекладывает перо между указательным и средним и пишет всей кистью, повторяя движение, которое я помню лучше, чем её лицо.

— Пётр Алексеевич? — произносит она.

Карандаш хрустит между моими пальцами, роняя на стол тонкую деревянную щепу.

— Да?

— Вы второй раз его ломаете. У нас карандашей меньше, чем слухов.

Я кладу обломок рядом с первым.

— Постараюсь беречь казённое имущество.

— Этого пока достаточно, — слышу я в ответ.

Она возвращается к карточке. К обеду на столе Дитриха лежат ножницы, сургуч и первые две карточки, где людей отделили от сказанных ими слов.

За следующие десять дней Ляхова принимает тридцать семь сообщений, из которых до рабочей папки Мансурова добираются лишь четыре, однако ни одно не подтверждает содержание конверта.

В чайной возле рыбного рынка замечают японца, расспрашивавшего о глубине прохода, к вечеру Дитрих его находит. Японец оказывается корейцем, который служит коком на английском угольщике, а глубиной интересуется по приказу капитана, не желающего оставить днище на отмели.

«Учитывая, что англичане снабжают, перевооружают и сами подтолкнули Японию к войне, угольщик хорошо бы выставить отсюда поскорее», — напоминаю себе я, но ничего подобного пока не говорю.

Приказчик с цементного склада слышал о крупной покупке в Чифу, поэтому Ван Лаоси два дня ищет человека, якобы разгружавшего мешки, зато приводит старика с обожжённой щекой. После почти часовой беседы Ляхова перечёркивает половину записи, поскольку старик не видел Чифу, не разгружал мешков и узнал про цемент от племянника, которому рассказал безымянный лодочник.

За рассказ Ван требует три рубля, тогда как я предлагаю пятьдесят копеек на расходы, выслушав перечень из двух чайных, лодки, потерянного дня и обиды предков. Когда Ляхова просит повторить, кому именно он платил, Ван после третьего имени сбивается, смотрит на неё с укором и соглашается на семьдесят пять копеек.

— Вы плохо торгуетесь, — сообщает она, когда дверь закрывается.

— Он просил три рубля.

— Мог взять шестьдесят копеек.

Дитрих откладывает нижнюю половину карточки.

— Завтра скажете, что утверждено шестьдесят. Посмотрим, вернёт ли пятнадцать.

На следующий день Ван возвращает деньги, долго объясняя, что служба русскому начальству разорительна для честного человека, и вместе с пятнадцатью копейками приносит имя лодочника. Тот подтверждает покупку обычного строительного камня для склада в Дайрене, поэтому, потратив ещё сутки, мы снова получаем пустоту, за которой теперь стоят фамилии, место и квитанция.

На седьмой день Дитрих кладёт передо мной показания приказчика.