— С удовольствием, — отвечает Волин.

— Начальству Дальнего ничего не доказывать. Покажете резолюцию, возьмёте катер под расписку и вернёте после проверки.

Мансуров протягивает мне ночную телеграмму.

— Вы подняли отделение, поэтому доведёте запись до конца. Если морская необходимость существует только у вас в голове, следующие две недели будете переписывать портовые журналы от руки.

— Слушаюсь.

Когда мы выходим, чернила на предписании ещё блестят. До поезда остаётся двадцать три минуты.

В Дальний прибываем в начале седьмого. Паровоз не успевает остановиться, а над молами уже виден дым «Енисея». В шесть транспорт снялся с якоря, вывел коммерческие суда, теперь ходит перед входом широкими, нарочно путаными галсами. Где именно лежат боевые мины, с берега не должен понять никто.

Станционную площадь пересекаем бегом. Волин впереди, шинель распахнута, под мышкой зажата папка Мансурова. Я отстаю на десяток шагов, холодный воздух режет грудь так, словно между рёбрами вставили тупой нож. Возле портовой конторы часовой останавливает меня за рукав. Волин успел пройти по предписанию, моя фамилия стоит в последней строке, которую приходится читать отдельно.

— А вы куда?

— Сверять журналы.

Часовой отпускает ткань с явным сожалением.

Сергей Матвеевич Бельский находится в сигнальной комнате. Два окна выходят на залив, третье покрыто картами, приколотыми прямо к раме. На столе лежит вчерашняя схема. Северная линия обрывается в пяти кабельтовых от острова, южный проход перечёркнут тремя карандашными чертами. Того, что «Енисей» ставит сейчас, на берегу нет.

Бельский оказывается невысоким человеком с гладко зачёсанными волосами и воспалёнными глазами. Он читает предписание, после чего дважды поправляет пенсне. Второй раз делает это уже без необходимости.

— Окончательную кальку капитан второго ранга сдаст по возвращении, — говорит он. — Работа продолжается. Откуда ей здесь взяться?

— Сегодня морской штаб приказал принимать пеленги во время постановки, — отвечает Волин.

— Штаб не прислал катер вместе с приказом.

Волин просит журнал портовых судов. Бельский не двигается.

— В Дальнем два исправных паровых катера, — говорю я. — Первый под парами у восточного мола, второй дежурит у угольной пристани.

Бельский смотрит не на меня, а на Волина.

— Подпоручик уже проверял мои журналы?

— Он читал копию в Артуре, — отвечает Волин. — Здесь проверять буду я. Покажите журнал.

Бельский достаёт его из нижнего ящика. У обоих катеров отмечены разведённые пары, запас угля, фамилии старшин. Первый предназначен для связи с внешним рейдом, второй должен оставаться возле пожарной команды.

— У «Енисея» есть собственный паровой катер, — говорит Бельский. — Даже два по табелю.

— У второго машина в ремонте, — отвечает Волин. — Это известно командиру, нарушения нет.

— Тогда тем более непонятно, зачем отдавать ему третий. Первый катер исправен.

— Его придётся спускать с высокого борта при пятибалльном ветре. Портовый катер выйдет из гавани своим ходом, останется снаружи заграждения и будет определять положение транспорта независимо от него.

— Для определения положения есть штурман «Енисея».

— На самом «Енисее». Проверка называется независимой именно потому, что второй пеленг снимают не с его палубы.

Бельский снимает пенсне. Без него глаза кажутся старше всего лица.

— В предписании сказано «при необходимости». Необходимость определяет морской офицер, а не писец Мансурова.

— Верно, — говорит Волин.

Он садится к краю стола, освобождает место между журналом и чернильницей, пишет три строки. Вчера при постановке всплыла мина. Сегодня ожидается пятибалльный ветер. Отсутствие второго действующего катера на «Енисее» делает внешнее средство связи и независимый пеленг технически необходимыми до окончания работ. Под заключением Волин ставит время и подпись.

— Теперь портовый катер.

Бельский читает заключение, потом резолюцию морского штаба. Оспорить первую бумагу можно было бы с её автором, вторую приходится исполнять.

— Если первый уйдёт, в гавани останется один паровой катер.

— Второй остаётся у пожарной команды.

— При появлении неприятеля одного не хватит.

— При появлении неприятеля я верну первый по вашему сигналу. До этого он числится за мной.

Волин подвигает к себе журнал и пишет расписку о временном приёме катера, угля, компаса и команды. Под последней строкой принимает личную ответственность за возвращение судна либо объяснение его утраты. Бельский перечитывает расписку медленнее, чем штабную резолюцию.

— До темноты, — говорит он.

— Если проверка позволит.

Первый портовый катер стоит у восточного мола с разведёнными парами. К восьми часам он принимает уголь, сигнальные флаги, ручной компас, свёрнутую кальку вчерашних линий. По требованию Волина на борт садятся сигнальщик и старший комендор с винтовками. В журнале выход называют проверкой связи, передачей схемы и независимым определением положения минного транспорта. Бельский ставит подпись под каждой строкой, долго сушит чернила песком.

— Подпоручик останется здесь, — говорит он, когда я ступаю на сходни.

Волин раскрывает предписание.

— Подпоручик ведёт отдельный журнал до окончания проверки.

— На катере есть сигнальщик. Он умеет записывать время.

— Сигнальщик работает с флагами. Я беру пеленги и наношу их на кальку. Стужев записывает момент каждого измерения, сигнал и ответ. В Артуре он сверит их с вашим журналом.

— Для этого можно дать ему место у окна.

— Нельзя. Тогда у нас будут береговые записи без независимого журнала на воде. Именно их полноту приказано проверить.

Бельский смотрит на мою книжку, затем на строку предписания, где перечислены обязанности писца. Возражать дальше значит задерживать исполнение уже не просьбы Стужёва, а подписанного Волином морского заключения. Он отходит от сходней. Моя книжка торчит из кармана так, чтобы её было видно с мола.

За молами начинается зыбь. Нос катера поднимается до серого неба, потом проваливается, винт на секунду выходит из воды, машина взвизгивает на холостом ходу. У первого острова меня выворачивает через борт. Волин ждёт, пока я умоюсь ледяными брызгами, и подаёт чистый конец ветоши.

— В отчёт записывать?

— Время поставьте точно.

— Восемь двадцать семь.

— Свидетелей шестеро.

Первый остров остаётся за кормой, но внешней кромки заграждения мы достигаем почти час спустя. Ветошь пахнет машинным маслом. Я вытираю рот и остаюсь у борта, потому что в середине катера качает сильнее.

Впереди, за полосой рваного дыма, движется «Енисей». На корме люди работают у минных скатов, одинаковые чёрные шары один за другим исчезают за бортом. Между каждым падением транспорт проходит отмеренное расстояние. Море сразу закрывает след, оставляя только бурую пену от винтов.

Мы не приближаемся. Старшина ведёт катер вдоль внешней стороны заграждения, Волин берёт пеленги на острова и дважды произносит каждое число. Я записываю показание, время, сочетание поднятых флагов. Сигнальщик только после этого передаёт их на вышку. Ответ с берега ложится в соседнюю графу. После каждой законченной линии «Енисей» поднимает условный сигнал, на береговую схему ложится новая черта. Ради этой второй записи нас выпустили из гавани. Всё остальное пока существует только у меня в голове.

Южный проход транспорт закрывает без происшествий. К десяти часам я начинаю сомневаться не в памяти, а в праве требовать от мира точного повторения. Вчерашняя ночь уже изменилась. Другой порыв ветра мог прижать минреп к борту, другой матрос сильнее затянуть зажим, другая волна не дать мине подняться. Тогда мы вернёмся с обычной калькой, Волин приложит к ней донесение Климова, Мансуров прочитает фамилии и время. Проверка всё равно останется необходимой, только причина, ради которой я её затеял, исчезнет вместе с последней миной под водой.