— Так точно.

— С охотничьими командами знакомы?

— В общих чертах.

— Общие черты оставьте штабным картам. Ендржеевский готовит выход и просил ещё одного офицера. Аргузин у него есть, но работа предстоит на две группы. Если поручик решит, что вы годитесь, останетесь у него. После первого донесения я подпишу аттестацию или верну вас в роту.

— Понял.

— Не думаю. Но поймёте.

Он передаёт сложенное предписание.

— Представитесь сегодня. И ещё, Стужев. В охотничьей команде самовольная инициатива обычно заканчивается не дознанием. Там просто не успевают его начать.

— Я учту.

— Ступайте.

Вот и закончилось, что-то. Без речей, музыки и последнего взгляда на броненосцы. Один лист сдвигается под другую папку, и подпоручик Стужев снова становится офицером двадцать шестого Восточно-Сибирского стрелкового полка.

До сих пор меня выручали числа. День первого нападения, час выхода кораблей, срок подготовки брандеров. Японцы делали то, что уже однажды сделали, а мне оставалось успеть к нужной двери раньше события.

Теперь прежнего порядка нет. Потерянные крейсера нельзя вернуть решением штаба, спасённые русские корабли нельзя вычеркнуть из расчётов Того. Японцам придётся менять сроки, силы охранения и, возможно, сам порядок действий. Они не откажутся от высадки и наступления на суше. Для этого потери ещё недостаточны. Однако даты, которые прежде стояли в памяти крепче полковых праздников, начинают терять цену.

Дальше придётся работать без них.

Охотничья команда расположилась в двух длинных казармах у восточного края полкового двора. По форме здешние стрелки ничем не отличаются от остальных, если не считать того, что снаряжение на них подогнано по человеку, а не по размеру, выданному каптенармусом. Ранцы не набиты положенным количеством имущества. Блестящие части ремней закопчены. На винтовках нет ни масла сверх необходимого, ни грязи, которой принято доказывать полевую опытность.

Перед казармой старший унтер проверяет шесть стрелков. Из одного ранца он достаёт жестяную кружку, встряхивает возле уха и возвращает хозяину.

— Обмотать.

Изнутри доносится слабый стук ложки. Стрелок молча берёт кружку.

У соседнего крыльца двое раскладывают на плащ-палатке моток тонкой верёвки, складную пилу, кусачки, две свечи и несколько холщовых мешков. Ничего необычного по отдельности. Вместе эти вещи позволяют пехоте уйти с дороги, пройти через проволоку, снять доску, переправиться через канаву и не разводить огонь там, где его увидят.

Поручик Казимир Антонович Ендржеевский стоит над столом в конце казармы. Перед ним разложены три донесения и карта восточного участка. Рядом сидит подпоручик Михаил Илларионович Аргузин. Он отмечает что-то на полях и держит карту локтем, не позволяя ей свернуться.

Я докладываю.

Ендржеевский читает предписание Семёнова, складывает вчетверо и прячет в планшет.

— О вас уже говорили.

— Мне сообщили.

— Здесь говорить не будут. Если окажетесь полезны, это станет заметно без рассказов.

Он представляет Аргузина. Тот поднимается и протягивает руку. Он немного старше меня, невысок, широк в плечах и бледен от недосыпа. На указательном пальце остаётся серая полоса от карандаша.

— Карты читаете? — спрашивает Ендржеевский.

— Читаю.

— По-китайски?

— Нет.

— Стреляете?

— В пределах офицерской подготовки.

— Обычно это означает плохо.

— Значит, плохо.

Аргузин впервые смотрит с интересом. Ендржеевский не улыбается и разворачивает карту. На ней отмечены посты к востоку от крепости, деревня Шуйшин, дорога в сторону Дагушаня и два ответвления, ведущие к берегу.

— Прошлой ночью восьмой пост слышит телеги. Три, возможно четыре. Идут от Шуйшина на восток. Одиннадцатый находится дальше по той же дороге и не слышит ничего. Утром китайцы из ближайшей деревни отрицают ночное движение.

— Они всегда отрицают, — говорит Аргузин. — Особенно когда им платят за правду.

— Или угрожают за неё, — отвечает Ендржеевский. — Между постами две боковые дороги и семь дворов. В одном хранят соль. Два пустуют. Четыре принадлежат людям, которых никто не опрашивал. Седьмой сгорел зимой, но свежие следы уходят в его сторону.

— Почему выход сегодня? — спрашиваю я.

Аргузин подвигает второе донесение.

— Потому что позапрошлой ночью было две телеги.

Третий лист касается пропавшего китайского погонщика. Он возил дрова в крепость, получил пропуск и не вернулся домой. Через день телегу замечают возле Дальнего, уже с другим возницей.

— Может быть контрабанда, — говорит Ендржеевский. — Может быть воровство или сбор продовольствия для японской агентуры. Нам не требуется выбирать объяснение в казарме. Нам требуется посмотреть.

— Какой состав?

— Двенадцать стрелков, два унтера, три офицера. К дороге подойдём одной группой. Потом разделимся. Аргузин возьмёт шесть человек и проверит сгоревший двор. Я пройду вдоль берега. Вы идёте с Аргузиным.

Он проводит карандашом по короткому отрезку между дорогой и двором.

— Командуете только в двух случаях. Если Аргузин прикажет или если он не сможет приказывать. Во втором случае прежде всего возвращаете людей и сведения. Желание отомстить оставите на следующий выход.

— Понял.

Аргузин спокойно поправляет край карты. Подобные слова его не оскорбляют. Охотничья команда занимается не красивой смертью. Её дело увидеть, понять и донести увиденное тем, кто распоряжается полками. Мёртвый разведчик способен украсить приказ. Живой иногда меняет его содержание.

— Что заметили в донесениях? — спрашивает Ендржеевский.

На первом листе имеются номер поста, час, направление движения и число телег. Часовой слышал колёса и лошадей, людей не видел. Второй пост сообщает, что движения не наблюдалось. На полях Аргузин уже отметил время между постами и возможные повороты.

— Никто не пишет, были телеги гружёными или пустыми.

— В темноте не видели, — отвечает Аргузин.

— По звуку можно понять. Особенно на разбитой дороге.

— Можно, если знаешь, что это важно.

Аргузин ставит короткую отметку на полях.

— Ещё? — спрашивает Ендржеевский.

Я смотрю на время. Первый пост слышит движение без четверти два. Второй сменяет часового в два, но в донесении записаны показания только заступившего.

— На одиннадцатом посту не опросили старого часового. Телеги могли пройти до смены.

— Уже вызвали, — говорит Ендржеевский. — Он слышал собак, но решил, что это не относится к делу.

В его голосе нет одобрения. Две ошибки в донесениях не делают меня разведчиком. Они лишь позволяют не отправлять обратно к строевой роте в тот же час.

— Вещи получили? — спрашивает Аргузин.

— Ещё нет.

— Тогда пойдёмте. На сборы четыре часа. Два из них лучше поспать.

— Сначала поесть, — говорит Ендржеевский. — Голодный офицер начинает принимать раздражение за проницательность.

За ужином Аргузин объясняет устройство команды без гордости, как человек, описывающий инструмент. Охотники ходят перед заставами, проверяют дороги, снимают планы и ищут проходы между позициями. При необходимости режут телеграфную проволоку, портят мостки, устраивают засады. Иногда берут языка. Чаще возвращаются со сведениями, которые штаб объявляет недостаточными.

— Секретного в нас мало, — говорит Аргузин. — Обычная пехота, которой разрешено дальше отходить от своей.

— И чаще встречаться с чужой.

— За это разрешение и дают.

Снаряжение выдаёт старший унтер Нечаев. Он проверяет шинель, ранец, флягу, револьвер и подошвы сапог.

Из карманов приходится вынуть ключи, перочинный нож с расшатанной рукоятью и три рубля с полтиной. Монеты Нечаев заворачивает в бумагу и стягивает ниткой.

— Так не звенят.

Он убирает свёрток во внутренний карман мундира и заставляет меня несколько раз подпрыгнуть. Ничего не звенит. После этого Нечаев отходит, потеряв ко мне интерес.

В половине третьего он касается моего плеча. Я открываю глаза до того, как он успевает повторить.