К половине восьмого Мансуров подходит к столу.

— Что можно доложить?

— Готовится морская перевозка с лошадьми и средствами выгрузки на плохом берегу. Возможно снабжение армии Куроки. Возможно новый отряд. Число войск, место и срок неизвестны.

— Место предполагаете?

Перед ним лежит карта Квантуна. Берег у Бицзыво остаётся чистым.

— Предполагать можно. Отмечать рано.

— Даже если точка у вас уже есть?

Мансуров помнит две совпавшие даты и замечает участок карты, которого я избегаю.

— Тогда особенно. После сегодняшнего боя японцам придётся менять расчёты. Поставим точку сейчас, и следующие донесения начнут подгонять под неё.

Он закрывает карту верхней половиной.

— Верно. Ждём ответы. Груз, осадку, шлюпки и корабли досмотра ведите раздельно. Направление появится, когда сведения сойдутся.

В восемь он забирает у меня карандаш и передаёт рабочие листы писарю. В коридоре дверь комнаты связи уже закрыта. За ней аппарат работает длинными сериями, кто-то рвёт ленту и просит новый бланк, но голоса Ляховой не слышно.

Следующие четыре дня укладываются в регистрационные номера, врачебные осмотры и короткий путь между домом Гущина и Золотой горой. Ответы приходят по одному. Корейского посредника не находят. Названное французом судно выходит из Нагасаки с грузом, которого нет в открытой накладной. Досмотр на Шантунгской линии становится реже, но установить, куда ушли японские крейсера, пока невозможно.

Ляхова дважды приносит ленты к моему столу. Оба раза говорит только по службе. Я не пытаюсь объясниться. Извинение уже произнесено, а правду она не сможет принять, пока для неё не существует ни причины, ни общего прошлого.

На пятый день врач снимает ограничения. В тот же час из полка приходит требование вернуть подпоручика Стужёва к месту постоянной службы. Мансуров читает бумагу, подписывает отметку о сдаче дел и забирает папку с перевозками.

— Дальше поведёт Сафонов. Если ответы сойдутся, сведения уйдут в штаб крепости без вас.

— Так и должно быть.

— Иногда вы это понимаете.

На этом служба в разведывательном отделении заканчивается. Никто не объявляет её законченной. Писарь передвигает чернильницу на освободившееся место, Сафонов получает ключ от шкафа, а моя фамилия переходит из одного списка в другой.

Утром полковой казначей выдаёт мне пятьдесят два рубля и требует расписаться за пятьдесят два, хотя по его лицу видно, что деньги он предпочёл бы оставить у себя, а подпись получить всё равно.

Он достаёт из ящика четвертной билет, две десятки, пятирублёвку и два серебряных рубля.

— Считайте.

— Уже.

— Всё равно считайте.

Я пересчитываю. Казна не обманула. Подобная удача заслуживала бы отдельного донесения, но бумагу жалко.

Сорок два рубля уходят в левый карман. Оставшаяся десятка в правый. Вся арифметика занимает несколько секунд и заранее оставляет меня почти без жалованья.

В конторе минного отдела Волин сидит над исправленной картой внешнего рейда. Старые отметки зачёркнуты, новые нанесены красным карандашом. Рядом лежат донесения с кораблей, расходные книги и чашка остывшего чая. Он держит перо двумя пальцами, чтобы не испачкать манжету, и по-прежнему выглядит человеком, которого война может убить, но не заставит дурно одеться.

— Если вы принесли очередное предсказание, положите у двери, — говорит он. — Сегодня принимаем только имущество.

Я выкладываю на стол четвертной билет, десять рублей, пять и два серебряных рубля.

Волин смотрит на деньги, затем на меня.

— Что это?

— Сорок два рубля.

— Я вижу. Мне любопытно, почему они находятся на моём столе.

— Потому что в я проиграл их вам в карты.

Он прижимает край четвертного билета прессом и пересчитывает серебро отдельно.

— Сорок два, Пётр Алексеевич.

— Именно.

— Без процентов.

— Вы их не назначали.

— Я рассчитывал на нравственные страдания должника.

— Пришлось бы ждать дольше.

Волин собирает деньги, расправляет билеты и убирает их в бумажник. Серебряные рубли он кладёт в отдельное отделение, чтобы не продавили бумагу.

— Значит, получили жалованье.

— Сегодня.

— И первым делом пришли ко мне.

— Не обольщайтесь. Вы просто самый дорогой из здешних кредиторов.

— Гущину вы должны шесть рублей пятьдесят копеек.

— Помню.

— Тогда останется три с половиной рубля.

— Вы всегда считаете чужие деньги?

— Только когда они проходят через мои руки.

Он застёгивает бумажник и некоторое время смотрит на исправленную карту.

— Полк потребовал обратно?

Волин спрашивает это без улыбки, закрывает бумажник и больше к разговору не возвращается.

Мы пожимаем руки.

— Если снова решите явиться на флот, Пётр Алексеевич, постарайтесь хотя бы явиться по форме.

Он возвращается к карте. Я ухожу, имея на сорок два рубля меньше и на одну обязанность меньше. Ван Лаосы я по-прежнему должен сто рублей, а трёх с полтиной не хватит даже на обещанный первый взнос.

Гущин находится во дворе полковых казарм и наблюдает, как его взвод чистит винтовки. У одного стрелка после сборки затвора остаётся лишний винт. Гущин замечает раньше самого солдата и терпеливо ждёт, пока тот проверит оружие, снова разберёт и найдёт ошибку.

— Это японская деталь, — говорит он, когда стрелок наконец тянется за винтом. — Они подбрасывают такие в наши винтовки, чтобы мы не смогли их собрать.

Солдат забирает винт и принимается за работу заново.

Гущин видит меня и встаёт с перевёрнутого ящика.

— Вернули?

— Казначей долго сопротивлялся.

— Я спрашиваю про тебя.

— Меня тоже.

Я протягиваю десятирублёвый билет.

— Твои шесть с полтиной.

— Я давал на дело.

— Я брал в долг.

— Дело получилось.

— Долг тоже.

Гущин принимает билет, рассматривает водяные знаки и достаёт из кармана горсть монет.

— Ты всем решил заплатить? Умирать собрался?

— Только тем, кто способен напомнить.

Он отдаёт три рубля серебром и полтинник.

— Здесь уже рассказывают, что ты лично подвёл японцев под мины.

— К вечеру выяснится, что я сам их расставил вплавь.

— К вечеру будет поздно. В третьей роте уверены, что ты командовал «Баяном».

— Это заметно по жалованью.

Гущин кивает в сторону штаба.

— Семёнов ждёт. Давно и без посыльного. Это плохой признак.

Кабинет полковника занимает две комнаты в бывшем офицерском собрании. В первой адъютант переписывает приказ. Во второй Владимир Григорьевич Семёнов читает донесение, придерживая лист ладонью. На столе нет ничего, что могло бы оказаться там случайно. Даже карандаши лежат остриём в одну сторону.

Я докладываю о прибытии.

Семёнов поднимает глаза, смотрит на часы и указывает на место перед столом. Садиться не предлагает. Сверху лежит отношение морского штаба. Под ним заключение Дитриха и справка врача о допуске к строевой службе.

— До вчерашнего дня я не имел права отправить вас дальше полкового двора, — говорит Семёнов. — Теперь имею.

— Так точно.

— Адмирал Макаров просит учесть вашу наблюдательность и решительность при дальнейшей службе. Формулировка хорошая. Обычно такими словами награждают офицера или предупреждают его начальника.

Я молчу.

— К ордену вас не представляют, если вы об этом думаете.

— Не думаю, господин полковник.

— Тем лучше. Орден не исправляет послужной список. Иногда только делает его дороже.

Он откладывает морскую бумагу.

— За последние недели вы оказались полезны людям, которым не подчинялись. Для офицера это сомнительное достижение. Мне нужно понять, способны ли вы приносить пользу там, где отвечаете не только за собственную голову.

— Слушаюсь.

— В роту вас пока не верну. Из штаба крепости просят дать аттестацию после полевой службы. Чужое мнение я прочитал. Теперь хочу получить своё. Поступаете в распоряжение поручика Ендржеевского, в пешую охотничью команду. Временно.