Казак на носилках получает вторую пулю в бедро. Древко ломается, человек падает, ругается на тех, кто нёс его плохо, начальник станции вместе с телеграфистом тащит носилки к стене, сохраняя вид людей, которым всё это полагалось делать по должности.

С западного склона кричит Зимин.

— Трое над трубой. У южного выхода ещё люди.

С севера отвечают свистки. Погоня идёт по нашему следу, не торопясь, потому что торопиться теперь должны мы.

Левберг рассматривает восточный откос, потом ползёт к слоистому выступу и возвращается с серой пылью на лице.

— Два ящика под нижнюю плиту. Если склон ляжет как надо, откроется проход к южным кустам.

— А если не как надо? — спрашивает Аргузин.

— Тогда закроется этот.

— Сколько времени?

— Десять минут.

— У вас семь.

Левберг усмехается, зовёт Шатрова с Пахомовым и ползёт к выступу, таща за ремень цинковый ящик. Второй ящик сапёры толкают перед собой, и по звуку железа о камень японцы быстро понимают, где лежат заряды.

На северной дороге появляются преследователи. Двое занимают камни у входа, остальные расходятся по склонам, и за первым десятком выходит второй.

— Подпустить до шестидесяти, — говорю я. — Нечаев держит левый камень, Кудрин куст, Седых офицера.

Японцы ложатся на семидесяти шагах. Их офицер машет вперёд, но сам не встаёт, и это разумно с его стороны, хотя Седыху такой разум не нравится.

— Огонь.

Три винтовки говорят почти вместе. Японец у левого камня переворачивается на спину, перед кустом взлетает земля, офицер садится и отползает за край дороги, прижимая локоть к боку. Ответный залп сдирает пыль с валуна над моей головой, мелкая крошка сыплется за ворот, в борозде перед носом муравей бросает сухое крыло, над которым трудился, должно быть, всё утро.

Винтовка Кудрина не закрывается. В патронник набилась каменная крошка, Нечаев отдаёт ему своё оружие, берёт неисправное и достаёт шомпол, по-прежнему сердясь из-за пустяка, будто мы лежим на стрельбище и испорченная винтовка способна опозорить роту.

Пуля входит ему под правые рёбра.

Он садится, удивлённый скорее невежливостью, чем болью, и выпускает шомпол. Я подползаю, разрезаю гимнастёрку, вижу тёмную кровь без пузырей и не нахожу выхода. В Ленинграде я перевязал достаточно людей, чтобы узнавать раны, на которые не стоит тратить добрые слова.

— Ложитесь и прижмите ладонью.

— Винтовка готова.

— Кудрин её взял.

— Тогда всё в порядке.

Нечаев опускается за камнем, продолжая держать ладонь на боку, словно может приказать крови остаться внутри.

Грачёв тем временем слезает с кобылы. Один из казаков ранен на западном склоне и не может подняться, поэтому Грачёв добирается до него, берёт под мышки и тянет к насыпи. Повязка у него на животе темнеет, левая нога волочится, но раненый казак ещё тяжелее и от этого, вероятно, становится важнее.

— Оставь его, — кричит Зимин.

Грачёв то ли не слышит, то ли уже сделал выбор и не желает портить его разговором. Нечаев успевает выбить крошку из винтовки Кудрина и стреляет в японца, который поднялся на колено, тот падает, однако успевает нажать.

На груди Грачёва появляется маленькое отверстие. Он проходит ещё шаг, потом садится рядом с казаком, которого тащил, и смотрит на меня без всякого удивления, когда я подползаю.

— Доска у вас?

— У меня.

— Передки не забудьте.

— Помню.

Грачёв переводит взгляд на казака. Тот дышит, часто и зло, как человек, которого всё ещё можно донести, убедившись в этом, Грачёв закрывает глаза и больше ничего не спрашивает.

У выступа загораются фитили, Шатров поднимается на колено, чтобы столкнуть ящик глубже под плиту, и пуля входит ему в затылок. Он падает на заряд, Пахомов сбрасывает тело и тянет товарища за ремень, а Левберг, уже доползший до укрытия, возвращается помогать.

— Фитиль, — говорит Пахомов.

Огонь ползёт по чёрному шнуру, от него до ящика остаётся меньше аршина. Левберг хватает Шатрова за сапоги, Пахомов тянет за ремень, но ранец цепляется за камень так прочно, точно мёртвому выдали последний приказ и он решил исполнить хотя бы этот.

Левберг перерезает лямку. Тело остаётся у плиты, они с Пахомовым ползут назад, а Аргузин уже снимает людей со склонов и поднимает раненых, потому что семь минут закончились для всех сразу.

Нечаева за камнем нет.

Он дополз до северного края и стреляет, после каждого выстрела опуская лоб на приклад. За ним поднимаются преследователи, в долину возвращается офицер с перевязанным боком, а между мной и Нечаевым остаётся два аршина открытой земли.

— Назад, — кричу я.

Он не поворачивается.

В Ленинграде между мной и Мишкой лежал кусок стены. Правая рука касалась края его одеяла, до самого мальчика оставалось два аршина, тогда стены было не сдвинуть.

Теперь стены нет, зато есть пули, что, в сущности, честнее.

Я ползу.

Нечаев успевает снять человека у северного камня, прежде чем ответная пуля входит ему в спину. Я хватаю его за ремень, тащу, упираясь коленями в щебень, и ремень ранца лопается. На землю падает свёрток писем.

До укрытия один шаг. До писем два.

Я протаскиваю Нечаева первый шаг, возвращаюсь за бумагой, и в этот момент Власов ползёт к нам. Пуля пробивает ему левую руку, но правой он успевает схватить Нечаева за ворот, Кудрин берёт унтера за пояс, и втроём мы утаскиваем его за валун, когда фитиль исчезает под плитой.

Нечаев открывает глаза и смотрит на свёрток у меня в руке.

— Возьму, — говорю я.

Заряд срабатывает, грохот проходит по долине и возвращается с обоих склонов, а потом отвечает камень. Нижняя плита уходит внутрь, верхняя срывает за собой землю и обломки, белая пыль закрывает японцев на востоке, а там, где лежал выступ, открывается узкий проход к южным кустам.

Люди идут через него, не разбирая, кто кого несёт. Левберг стоит у края, считает вслух, дойдя до места Шатрова, повторяет предыдущее число. Зимин уходит с западного склона последним, пятясь и стреляя по вспышкам.

Японцы бьют через пыль. Одна пуля входит Аргузину в правое плечо, он перекладывает винтовку в левую руку и продолжает командовать, пока начальник станции получает пулю в икру. Медная табличка выпадает у него из кармана, телеграфист возвращается под огонь, прячет её за пазуху, затем подхватывает начальника, потому что у каждого человека есть предел разумного, а за ним начинается казённое имущество.

Нечаева выносим за кусты, где склон падает в сухой овраг. Патронную сумку и сапоги забирают живые, Власов закрывает ему лицо запасной портянкой, сверху кладут семь камней. Грачёв остался у насыпи, Шатров лежит под обвалом, Черняев у станции, и начальник станции повторяет фамилии, пока телеграфист заучивает их на слух, чтобы потом перенести на бумагу без ошибки.

Овраг ведёт на юг. За спиной свистят, но преследователи не спускаются следом, потому что новый проход узок, а Левберг оставил у входа последний заряд. Аргузин идёт сам, правая рука привязана к ремню, левой он держится за Левберга, и по этому сцеплению сразу видно, кто из них командует.

К полудню мы поднимаемся на хребет. Внизу проходит железная дорога, возле путевой будки стоят две дрезины и паровоз с одним вагоном, а люди у насыпи носят русские фуражки, что после ночи кажется подозрительной уловкой.

Седых снимает с ремня пряжку, кладёт на камень и ловит солнце. От будки отвечают зеркалом, потом снизу кричат, требуя назвать часть.

— Разведывательная партия Квантунского укреплённого района, — отвечает Аргузин.

К нам поднимаются стрелки с носилками. Их офицер представляется штабс-капитаном тринадцатого полка и говорит, что ищет отряд с утра, хотя по его лицу видно, что найти живых он рассчитывал меньше всего.

— В Дальнем получили копию вашей передачи из Артура. Пуландян ответил до разрыва провода, после чего нас выслали искать вас по южной дороге.

Я отдаю ему дощечку. Штабс-капитан считает зарубки, поворачивает к свету кривое колесо и уже не улыбается.