Внезапно за спиной слышится странный скрип. Сердце замирает, потом пускается в бешеный галоп — уже не от злости, а от страха. Но гнев всё ещё горит внутри, не желая угасать.

Медленные, уверенные шаги.

Рик…

Я узнаю его по одному только звуку шагов. На плечи ложится покрывало — окутывает теплом, заботой. Но нет, так просто ты меня не возьмёшь!

Делаю самое грозное выражение лица, на которое способна, резко разворачиваюсь. Два горящих янтаря смотрят на меня с привычной ехидной ухмылкой.

«Откуда он появился?» — мелькает мысль. Оглядываю комнату — никаких видимых изменений. Очевидно, где‑то здесь потайной ход. Ладно, с этим разберёмся позже.

Хочу заговорить, но он перебивает:

— Ты так прекрасна в своём гневе, Эви.

Певучий, манящий голос… Ну точно зло во плоти! Он поднимает руку, проводит пальцем по моей нижней губе, слегка оттягивая её.

— Твоё ехидство сейчас совсем не к месту! И убери от меня свои руки! — выпаливаю, отталкивая его руку. Ощущение, будто пар вот‑вот пойдёт из ушей от негодования.

— Ну почему же не к месту? Я соскучился… — Рик растягивает губы в ещё более широкой улыбке.

Но в следующее мгновение отступает, даёт мне пространство. Дышать становится легче, хотя в голове — хаос. Я теряюсь от его реакции.

Делаю глубокий вдох, беру себя в руки. Рик поворачивается, спокойно берёт мобифон, что‑то печатает. «Отменяет своё «расписание»?» — мелькает мысль.

Невозможный мужчина. И как же он притягателен… Внизу живота скручивается тугой узел. «Эви, стоп! Возьми себя в руки!» — мысленно одёргиваю себя.

Сжимаю руки в кулаки так сильно, что костяшки белеют, а ногти до боли впиваются в ладошки — немного отпускает.

Он откладывает мобифон, поворачивается ко мне. Смотрит внимательно, считывает каждую эмоцию. Я стараюсь держать лицо, но по его ухмылке понимаю — не до конца.

«Глупая, глупая Эви… Такой, как Рик, проглотит и не подавится», — думаю, опуская голову. Смахнув морок, делаю вдох‑выдох. Я готова.

Поднимаю глаза — влечение отступает куда‑то вглубь, зарывается под слои разума. Все еще бьется где-то на фоне, но уже совсем слабо.

— Нам надо поговорить, — говорю уже без злости, просто констатирую факт.

Рик кивает, указывает на диван. Понимаю: препираться бессмысленно. Разговор скорее всего предстоит долгий.

Обхожу кофейный столик, сажусь. Только сейчас осознаю, что всё это время была укутана в покрывало. Кутаюсь сильнее — будто оно может оградить от всех невзгод, свалившихся на мои плечи. Ах, если бы…

Только открываю рот — резкий стук в дверь. Секундное негодование сменяется удивлением. Рик открывает — на пороге бармен с подносом.

На подносе: две кружки чёрного кофе, дольки лимона, две порции омлета, мясная нарезка, свежий хлеб, от которого все ещё поднимается пар, фруктовая тарелка, глубокая тарелка с теплой водой, бинты и какая-то баночка с мазью.

Желудок медленно скручивается и жалобно урчит от аппетитного запаха еды.

Бармен ставит поднос на столик и уходит так же стремительно, как пришёл. Рик закрывает дверь на ключ и направляется ко мне. Его взгляд хмурнеет.

— Покажи ноги, — говорит резко и властно, тут же опускаясь передо мной на колени.

Первая реакция — поджать ноги под себя и не слушать его. Но следом тянущая боль от ступней поднимается волной — я же бежала вчера в одних чулках, босиком! Кожа горит, каждый камушек будто отпечатался на подошвах, пульсирует, напоминает о себе с каждым движением. Видимо чуть ранее — адреналин притупил эту боль, но теперь она накрывает меня с головой.

Медленно поднимаю ноги и кладу ему в руки. Они кажутся чужими — распухшие, покрасневшие, покрытые мелкими ссадинами. Рик внимательно осматривает их, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое — не то раздражение, не то… беспокойство?

Он резко разрывает мои чулки до самых колен. Ткань поддаётся легко. Я вздрагиваю, но не от боли — от неожиданности, от того, как резко он вторгается в моё пространство, как уверенно распоряжается моим телом.

Но на мои смятения он не обращает никакого внимания, берёт тёплую воду и смачивает в ней бинты. Затем медленно, аккуратно начинает промывать мои раны. Боль резко проходит по всему телу, вырывая из груди шипение. Но его движения — бережные, почти нежные. Пальцы касаются кожи легко, как крылья бабочки, как будто боятся причинить ещё больше страданий.

Затем берёт мазь и аккуратно наносит её, не забывая иногда дуть, снимая жгучую боль. Его дыхание — тёплое, почти ласковое — касается моих ног, и от этого прикосновения по спине пробегает предательская дрожь.

Меня охватывают противоречивые чувства. Ну почему всё так сложно? Почему он так заботлив и нежен? Почему его руки, так бережно касаются моей кожи?

Становится всё сложнее его ненавидеть. В груди — вихрь эмоций: гнев, обида, недоверие… и где‑то глубоко — теплота, которую я отчаянно пытаюсь заглушить. Я хочу оттолкнуть его, закричать, сказать, что не нуждаюсь в его помощи. Но тело не слушается. Оно помнит его прикосновения, его голос, его взгляд. Оно предательски тянется к нему, несмотря на все доводы разума.

Он ставит мои ноги на прохладный пол и поднимается. Я смотрю на него — на его сосредоточенное лицо, на напряженные линии вокруг глаз, на сжатые губы. В нём — сила, которую нельзя отрицать, но в этой силе есть что‑то ещё. Что‑то, что заставляет моё сердце биться чаще, что‑то, что пугает меня больше всего.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями, но ничего не получается. Всё, что я знаю, — это боль в ногах, тепло его рук и этот странный, неуловимый свет в его взгляде.

В этот момент, когда он стоит передо мной, я чувствую, как стена, которую я так старательно выстраивала, начинает трескаться. И я боюсь, что, когда она рухнет, я уже не смогу собрать её заново.

— А теперь поешь. Не люблю разговаривать с голодными женщинами. Потом поговорим, — пожимает плечами, говорит ровно, почти безэмоционально.

Слух цепляется за слова «с женщинами»…

То есть он всех подкармливает, чтобы задобрить? Какой огромный опыт общения… Или готовит меня «на убой»?

Но он прав — я голодна. И даже очень.

Без слов принимаюсь за еду. Пью обжигающий кофе с лимоном, закусываю бутербродом из свежайшего хлеба и воздушным омлетом — просто божественно!

Поднимаю на него глаза — он внимательно следит, но сам не ест.

Внезапная мысль прошибает: «Свидетели долго не живут…» Медленно принюхиваюсь, снова смотрю на него.

— Почему ты сам не ешь? Отравлено?

Рик вопросительно выгибает бровь. Смешинки скачут в янтарных глазах. И эта ухмылка… Она когда‑нибудь сходит с его лица?!

Сижу, молчу, жду ответа. Есть перестала — на всякий случай.

— С чего ты взяла, что еда может быть отравлена? — бровь выгибается ещё сильнее.

Теряюсь, говорю как есть:

— Очевидно, ты выкрал меня как свидетеля. Ты признался, что убил мою… — голос чуть дрогнул. — Маму… А свидетели долго не живут, — мимолётно пожимаю плечами.

Рик резко встаёт, разворачивается, идёт к дубовому столу. «О чём он думает?» — пытаюсь угадать. Ну уж точно не о том, как брал меня на этом самом столе… Зачем я об этом вспомнила?! В животе снова скручивается узел, разгорается пожар.

Сглатываю, утыкаюсь в тарелку, прячу глаза. Хорошо, что он стоит спиной и не видит моего смятения.

— Я не знал, что она была твоя мать, — голос низкий, хриплый, вибрирующий. Не могу понять причины. Увидеть бы его глаза… Но он не поворачивается и добавляет: — Ешь, не отравлено. У меня просто нет аппетита, — уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

Ладно, так и быть. Если бы было отравлено — я бы уже, наверное, почувствовала симптомы. Но их нет.

Только теперь и мне кусок в горло не лезет — после его слов о маме. Очевидно, он замечает это: слышу шаги, и он садится напротив, через кофейный столик. Его взгляд прожигает насквозь.

Поднимаю глаза, встречаюсь с двумя пылающими янтарями. Надо взять себя в руки. Опускаю вилку, поднимаю голову, отвечаю на его взгляд с вызовом.