От мужчины, которого любила.

От отца, которому больше не верила.

— Ты ещё можешь передумать, — тихо сказала Стася, когда мы отошли в сторону.

Я посмотрела на неё.

— Если сейчас передумаю, у меня не останется ни одного шанса потом вообще сделать шаг.

— А если он приедет?

Сердце сжалось.

— Не знаю.

— Это нечестно, Есения.

— А честно было бы остаться и позволить им рвать меня в разные стороны? Или сказать Матвею про ребёнка, а потом жить в постоянной войне с отцом? Я так не смогу.

Стася молчала.

Потом обняла меня крепко.

— Я тебя ненавижу за то, что ты заставляешь меня отпускать тебя вот так.

Я уткнулась лицом ей в плечо.

— Я себя тоже.

И именно в этот момент телефон в руке завибрировал.

Мир сузился до одного имени.

Матвей

У меня дрогнули пальцы.

Стася увидела экран и выдохнула:

— Ответь.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет.

— Есения!

Я смотрела на экран, как на гранату без чеки.

Звонок оборвался.

И сразу пришло сообщение.

Ты где?

Сердце больно ударилось о рёбра.

Я не ответила.

Через несколько секунд — ещё одно.

Не делай этого.

Глаза сразу защипало.

Господи.

Он знал.

Он понял.

Значит, Марина всё-таки сказала.

Или сам почувствовал.

Или сложил.

Неважно.

Важно было другое: он не просил поговорить. Не обвинял. Не требовал объяснений.

Он знал, что я уезжаю.

И просил не уезжать.

Я прижала телефон к груди.

Стася тихо сказала:

— Если хочешь, мы уйдём отсюда прямо сейчас.

Я зажмурилась.

И почти увидела это: я выхожу из аэропорта, он там, злой, живой, настоящий, хватает меня за руку, мы орем друг на друга, плачем, целуемся, ломаем всё, но остаёмся.

Почти увидела.

А потом вспомнила лицо отца, его голос и то, как легко в моей жизни всё превращалось в поле боя.

Ребёнок.

Я уже не одна.

Я не имею права жить на эмоциях так, как раньше.

Руки тряслись, когда я печатала ответ:

Так будет лучше.

Он написал мгновенно:

Для кого?

И вот на этот вопрос у меня ответа не было.

Потому что точно не для меня.

Я убрала телефон в сумку, чтобы не видеть экран.

И сказала Стасе:

— Мне пора.

---

Глава 36

Глава 36

Самолёт взлетал, а я смотрела в чёрное окно и чувствовала себя так, будто меня заживо выдирают из собственной кожи.

Ничего поэтичного.

Ничего красивого.

Только боль, от которой невозможно закрыться, потому что она уже внутри.

В какой-то момент стюардесса спросила, всё ли со мной в порядке. Я улыбнулась и кивнула.

Ложь далась легко.

Когда очень плохо, врать иногда проще, чем дышать.

Потом я всё-таки достала телефон — уже в авиарежиме, уже без связи, уже без возможности что-то изменить — и открыла чат с Матвеем.

Последнее:

Для кого?

Я смотрела на этот вопрос долго.

Потом открыла заметки и написала туда:

Для ребёнка. Для меня. Для той части тебя, которая потом возненавидела бы меня за слабость. Для того будущего, где я смогу смотреть тебе в глаза не через чужую войну, а сама.

Не отправила.

Конечно нет.

Потому что если бы он это прочёл вовремя, возможно, догнал бы даже самолёт.

---

Калининград встретил меня ветром, серым небом и абсолютным отсутствием ощущений.

Когда очень долго болит, иногда приходит странная пустота. Как будто нервная система просто отказывается обрабатывать новый объём разрушений.

Тётя Стаси, Лидия Петровна, оказалась высокой сухой женщиной лет пятидесяти пяти с лицом человека, который за жизнь видел столько чужих бед, что научился не ахать, а действовать.

Она встретила меня у выхода, одним взглядом оценила чемодан, моё состояние и, кажется, даже внутреннюю разруху.

— Ну что, несчастье столичное, пошли, — сказала она без лишних церемоний. — Отогреем, накормим, а потом уже будешь решать, насколько всё у тебя плохо.

И это было идеально.

Потому что жалости я бы не выдержала.

---

Её квартира была маленькой, тёплой и живой.

Никакого пафоса.

Никаких стеклянных стен.

Никаких напоминаний о Матвее.

Именно поэтому стало ещё хуже.

Потому что отсутствие иногда больнее присутствия.

Первую ночь я снова не спала.

Сидела у окна, обнимала колени и смотрела на незнакомый город. Телефон лежал рядом.

Включить связь?

Не включить?

Проверить, что он написал?

Увидеть, что не написал ничего?

В обоих вариантах был свой способ умереть.

Под утро я всё-таки решилась.

Включила.

Телефон ожил сразу десятками уведомлений.

Пропущенные.

Сообщения.

Отец.

Стася.

Марина.

И Матвей.

Очень много Матвея.

Сердце колотилось так, что я едва не выронила телефон.

Первое:

Есения, ответь.

Потом:

Не уезжай без разговора.

Потом:

Я не прощаю тебе этого, но всё равно прошу — скажи, где ты.

Дальше:

Я знаю про ребёнка.

Я перестала дышать.

Что?

Пальцы заледенели.

Следующее сообщение пришло через восемь минут после того:

Марина сказала.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Господи.

И последнее, ночное:

Я найду тебя. Даже если ты сейчас ненавидишь меня за это.

Слёзы пошли сами.

Тихо.

Без рыданий.

Просто потому, что эта фраза была ровно тем, чего я боялась сильнее всего.

И хотела сильнее всего.

---

Глава 37

Глава 37

Я прожила в Калининграде три недели как в тумане.

Лидия Петровна не задавала лишних вопросов. Только однажды утром, ставя передо мной тарелку с творожниками, сказала:

— Мужик?

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— По лицу видно, что не война и не долги. Значит, мужик.

Я нервно усмехнулась.

— Почти.

— Хуже всего как раз это «почти». Или есть, или нет. А почти — одна нервотрёпка.

Мудрая женщина.

Очень.

Жаль, что её советы запоздали месяца на три.

Я устроилась удалённо помогать местному юристу с бумагами — чисто чтобы не сойти с ума от бесконечного сидения в квартире и собственных мыслей. Стася почти каждый день писала. Марина — реже, но всегда по существу. Отца я игнорировала.

Матвея — тоже.

Не потому что не хотела читать.

Потому что хотела слишком сильно.

А это опаснее.

Но однажды вечером не выдержала.

Открыла чат.

Последнее сообщение было недельной давности:

Я не буду тащить тебя силой. Но ты должна знать: я не отказался ни от тебя, ни от ребёнка. Что бы ты себе там ни придумала.

Вот от этой фразы я потом полночи плакала.

Потому что именно такие слова ломают женщину сильнее всего.

Не красивые признания.

Не театральные клятвы.

А спокойное: не отказался.

Как обещание.

Как приговор.

Как слабость, на которую нельзя опираться, если хочешь выжить самостоятельно.

---

На четвёртой неделе пришло сообщение от Марины.

Короткое.

Неверов выкупил долю в одном из проектов, по которому бил Матвея. Идёт очень грязно. Твой отец с ним в связке.

Я смотрела на экран, пока внутри всё холодело.

Вот оно.

Значит, я не ошиблась.

Значит, дело было не только в подставе. Всё глубже. Гораздо глубже.

Через минуту прилетело второе сообщение:

И ещё. Матвей сейчас не в том состоянии, чтобы это признавать, но ты своим исчезновением его доломала.

Я долго сидела неподвижно.

Потом написала:

Не надо мне такое говорить.

Марина ответила почти сразу:

А ты не думай, что только тебе больно.

И вот после этого во мне впервые за всё время что-то начало меняться.

Не возвращаться.