Меня усадили на край стола, снова. Видимо, у нас начинала формироваться нездоровая, но очень характерная традиция. Я вцепилась в его рубашку, а он целовал меня так, будто между «нельзя» и «плевать» давно победило второе.

— Я не хочу прятаться, — выдохнула я в какой-то момент.

Он отстранился всего на несколько сантиметров.

— Придётся.

— Почему?

— Потому что я не доверяю ни твоему отцу, ни Неверову, ни этой ситуации в целом.

— А мне доверяете?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его смягчить.

Матвей замер.

Потом очень тихо сказал:

— Больше, чем следовало бы.

И вот после этого мне уже нечем было защищаться.

Ни иронией.

Ни злостью.

Ни гордостью.

Я просто потянулась к нему снова.

И именно в этот момент за дверью раздался звонок телефона.

Моего.

Я зажмурилась.

— Если это папа, я его когда-нибудь отравлю.

Матвей почти улыбнулся.

— Ответь.

— Не хочу.

— Ответь, Есения.

Я достала телефон и посмотрела на экран.

Конечно.

Отец.

Я приняла вызов, стараясь дышать ровно:

— Да?

— Ты где?

Я перевела взгляд на Матвея. Тот стоял слишком близко. Смотрел слишком внимательно. И, кажется, по моему лицу уже понял, кто звонит.

— У Стаси.

— Врёшь.

Сердце пропустило удар.

— Пап, не начинай.

— Адрес.

— Что?

— Я сказал, назови адрес.

Я выпрямилась.

— Нет.

Молчание на том конце было коротким, но тяжёлым.

— Через десять минут ты будешь дома.

— С чего вдруг?

— С того, что я не люблю, когда меня держат за идиота.

И сбросил.

Я опустила телефон.

В кабинете повисла тишина.

Матвей смотрел на меня так, будто уже прикидывал все плохие варианты.

— Он знает? — спросил он.

— Пока нет. Но чувствует.

— Тогда тебе нужно ехать.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— А если я не хочу домой?

Он провёл ладонью по моим волосам. Медленно. Почти нежно.

— Тогда я прямо сейчас очень быстро перестану быть благоразумным человеком и заберу тебя отсюда совсем не туда, куда следует.

— Звучит хорошо.

— Звучит как катастрофа.

— Мы с вами вообще как-то не в жанре спокойной прозы живём.

Он усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Поезжай домой. И не спорь.

Я слезла со стола.

— А вы?

— А я подумаю, как долго ещё мы сможем делать вид, что всё под контролем.

— И какой прогноз?

— Херовый.

— Мне нравится ваша честность.

— А мне — нет.

Он довёз меня сам.

И всё время до дома держал одну руку на руле, а вторую — на моей ладони.

Так, будто отпускать не хотел уже сейчас.

---

Глава 14

Глава 14

Дома было тихо.

Слишком.

Не та обычная тишина большого дома, где каждый живёт в своём ритме, а гнетущая, плотная, предгрозовая. Я только закрыла за собой дверь, как из гостиной раздался голос отца:

— Иди сюда.

Я скинула туфли и глубоко вдохнула.

Ну вот.

Началось.

Отец сидел в кресле у камина, хотя камин, разумеется, не был зажжён. В руках — бокал воды, на столике рядом — телефон. Никаких криков, никаких обвинений сходу. А это значило одно: он действительно зол.

По-настоящему.

— Ты соврал мне дважды за день, — ровно сказал он, когда я остановилась напротив.

— Сегодня только дважды? Я теряю форму.

— Не хами.

— А ты не дави.

Он поставил бокал на стол.

— Ты была у Ордынцева.

Не вопрос.

Констатация.

Я медленно кивнула.

— Да.

— Одна?

Я смотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Его губы сжались.

— И что ты там делала в десятом часу вечера?

— Разговаривала.

— О чём?

— О том, о чём не обязана перед тобой отчитываться.

Отец встал.

Мы почти сравнялись ростом, но от него всё равно всегда шло то самое ощущение силы, к которому я привыкла с детства. Обычно оно успокаивало. Сегодня — бесило.

— Обязана, когда речь идёт о нём.

— Нет.

— Есения.

— Нет, — повторила я уже жёстче. — Ты не можешь запрещать мне встречаться с человеком только потому, что тебе так удобнее.

— Это не человек. Это Ордынцев.

— И что?

— И то, что он старше тебя, жёстче тебя и опаснее, чем ты понимаешь.

— А ты не думал, что я, может быть, не хочу безопасно?

Глаза отца опасно сузились.

— Ты хоть слышишь себя?

— Отлично слышу. И впервые, между прочим, говорю тебе прямо: не лезь.

— Поздно.

Вот теперь стало совсем нехорошо.

— Что значит поздно?

Он выдержал паузу.

Слишком театральную.

Слишком тяжёлую.

— Это значит, что я уже поговорил с ним.

У меня внутри всё резко оборвалось.

— Когда?

— Сегодня.

— О чём?

— О тебе.

— Ты… — у меня даже дыхание сбилось. — Ты в своём уме?

— Более чем.

— И что ты ему сказал?

— То, что должен был сказать любой отец. Чтобы держался от тебя подальше.

Меня затрясло не от страха — от ярости.

— Ты вообще кто такой, чтобы решать это за меня?!

— Я твой отец!

— А не мой владелец!

— Пока ты живёшь в моём доме…

— Вот оно что, — перебила я, чувствуя, как от злости дрожит голос. — Значит, дело в доме? Хорошо. Отлично. Тогда мне нужно просто перестать здесь жить?

Он замолчал.

А я уже знала: попала.

Слишком точно. Слишком глубоко.

— Есения, не переворачивай.

— Нет, это ты не переворачивай! Ты хочешь контролировать всё — с кем я работаю, куда езжу, на кого смотрю, рядом с кем дышу! И прикрываешь это заботой.

— Это и есть забота!

— Нет! Это страх, что хоть раз я выберу не тебя!

После этих слов в комнате стало так тихо, что я услышала собственное сердцебиение.

Громкое. Бешеное.

Отец смотрел на меня так, будто я только что ударила его.

Может, так и было.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — произнёс он наконец.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда слушай меня очень внимательно. С Ордынцевым у тебя ничего не будет.

Я рассмеялась.

Тихо. Без радости.

— Поздно, пап.

Он замер.

Только на секунду.

Но мне хватило.

— Что именно поздно? — спросил он очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я почувствовала, как всё внутри собирается в кулак.

Сказать правду?

Сейчас?

Здесь?

Нет.

Это взорвёт дом.

Разрушит всё.

И, возможно, уже никогда не даст ничего исправить.

Поэтому я ответила по-другому:

— Поздно запрещать мне чувствовать.

Отец отвернулся первым.

Провёл рукой по лицу.

— Иди спать, Есения. Потому что сейчас я не хочу говорить тебе то, о чём потом пожалею.

— А я не хочу слушать.

Я развернулась и вышла, стараясь не показывать, как дрожат руки.

Только в комнате, закрыв дверь, дала себе выдохнуть.

И почти сразу схватилась за телефон.

Написала Матвею одно короткое:

Он знает, что я у вас была.

Ответ пришёл быстро.

Ты в порядке?

Я смотрела на эти три слова и понимала: вот она, моя самая большая слабость. Даже не любовь. Пока ещё нет.

Просто тот факт, что после скандала с отцом мне первым хочется писать именно ему.

Я ответила:

Нет.

Телефон завибрировал почти сразу.

Он не написал.

Позвонил.

— Собирай вещи, — сказал Матвей вместо приветствия.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала.

— Матвей…

— Есения, я сейчас не в том состоянии, чтобы второй раз за сутки проявлять чудеса выдержки. Если Волков перешёл эту грань, дальше будет только хуже.

Я села на край кровати.

— Вы предлагаете мне сбежать?

— Я предлагаю тебе не ждать, пока за тебя снова всё решат.

Сердце колотилось как сумасшедшее.

— Это безумие.

— Да.