Тишина натянулась между нами как провод.

Он провёл рукой по лицу. Медленно. Устало.

— Я был в бешенстве, — глухо сказал он. — И да, я не понимал, как это произошло. Но я не хотел верить, что ты сделала это сознательно.

— Какая щедрость.

— Есения.

— Что? Мне теперь за это благодарить?

Он вдруг резко оказался ближе. Так близко, что я перестала чувствовать границы воздуха между нами.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты услышала: если бы я был уверен, что это сделала ты, меня бы здесь не было.

Эта фраза ударила по-своему.

Не мягко.

Не утешающе.

Но честно.

И оттого ещё больнее.

— А сейчас зачем вы здесь? — спросила я тише.

Он смотрел прямо в глаза.

— Потому что я не могу решить для себя, что меня злит сильнее: то, что сделал Волков, или то, что ты оставила меня наедине с этой мыслью.

Вот после этого я сломалась окончательно.

Не внешне.

Не красиво.

Просто почувствовала, как внутри треснуло то хрупкое, что ещё держало меня в вертикальном положении.

— Я устала, — прошептала я. — Очень.

Он медленно выдохнул.

Потом осторожно провёл ладонью по моим волосам.

И от этого жеста мне захотелось то ли расплакаться, то ли прижаться к нему, то ли ударить за то, что вообще довёл до такого.

— Пойдём, — сказал он тихо.

— Куда?

— Спать. Потому что мы оба сейчас не в том состоянии, чтобы решать судьбу мира.

А у меня в голове билось только одно:

А судьбу ребёнка?

Но этого я вслух не сказала.

---

Глава 24

Глава 24

Я не спала почти всю ночь, несмотря на то, что лежала рядом с ним.

Матвей уснул быстро — не потому что всё стало хорошо, а потому что, кажется, предел его усталости уже давно был пройден. Я же лежала на боку, слушала его дыхание и боялась даже шевельнуться.

Иногда мне казалось: вот сейчас повернусь, скажу правду, и всё рухнет окончательно.

Иногда — что если не скажу, будет ещё хуже.

А потом в голове всплывало лицо отца. Его холодная уверенность. Его «у меня не было другого выхода». И меня накрывало новым слоем ярости и боли.

Слишком много сразу.

Слишком.

Под утро я всё-таки провалилась в сон, а проснулась от того, что Матвей смотрел на меня.

Молча.

Очень внимательно.

— Выглядите так, будто собираетесь задавать неприятные вопросы, — пробормотала я, не открывая глаза полностью.

— Не сегодня.

— Какой щедрый подарок.

— Есения.

— Что?

— Ты опять бледная.

Я села.

Слишком резко.

Желудок тут же неприятно сжало, и мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не выдать себя.

Матвей это заметил.

Разумеется.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Не ври.

— Я не вру.

— Тогда объясни.

Я отвела взгляд.

Внутри всё свело в тугой узел.

Вот он.

Момент.

Самый неподходящий.

Самый страшный.

И, наверное, единственно правильный.

Но я не смогла.

Просто не смогла.

Не после всего, что произошло.

Не пока между нами ещё стояло это дурацкое, острое, не до конца снятое подозрение.

Не пока он сам не определился, верит мне или нет.

— Плохо спала, — сказала я тихо.

Он несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

Но в глазах осталось недоверие. Не ко мне даже — к объяснению.

И это тоже резануло.

Потому что сейчас мне как никогда нужна была опора.

А я сама же не давала ему шанса стать ею.

---

В офис мы приехали вместе.

Это было плохой идеей.

Потому что Марина посмотрела на нас, потом на меня, потом снова на Матвея — и её взгляд буквально заорал:

Ну всё. Приехали.

— Доброе утро, — произнесла она слишком невинно.

— Доброе, — ответил Матвей.

— Очень.

Я скинула сумку на стол и тихо пробормотала:

— Не начинай.

— Я? — Марина округлила глаза. — Да я молчу как могила. Просто интересно, когда вы оба перестанете делать лица “между нами исключительно рабочая химическая реакция”.

— Мы не делаем лица.

Она смерила меня взглядом.

— Есения, ты сейчас выглядишь так, будто не спала, страдала, но всё равно довольна жизнью ровно настолько, чтобы кого-то укусить. А он — как мужчина, который или очень счастлив, или очень зол. Иногда у Ордынцева это одно и то же.

— Иногда? — донеслось сухо из кабинета.

Марина расплылась в вежливой улыбке.

— Матвей Сергеевич, я в восхищении от вашей бесшумности.

— Я заметил.

Он стоял в дверях, уже снова собранный, в костюме, с идеальной осанкой и привычной маской на лице. Только я теперь слишком хорошо знала, что именно скрывается под этой маской.

И именно поэтому, когда он сказал:

— Есения, ко мне.

У меня внутри всё мгновенно отозвалось.

Кабинет закрылся.

Он подошёл к столу, взял папку и положил передо мной.

— Здесь всё по делу Еремина. Я поднял записи с камер, журналы охраны и логи входящих.

Я нахмурилась.

— Вы хотите…

— Я хочу, чтобы ты посмотрела сама.

Я вскинула на него взгляд.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно, чтобы ты понимала: я не спускаю это на эмоциях. Я раскручиваю всё до конца.

— Даже если это приведёт к моему отцу?

Он посмотрел прямо.

— Особенно если это приведёт к твоему отцу.

У меня похолодели пальцы.

— Матвей.

— Нет, — очень спокойно сказал он. — Не сейчас. Не проси меня закрыть глаза. Не после того, что он сделал.

— Я не прошу закрыть глаза.

— Тогда что?

Я сглотнула.

Хотела сказать: не ломайте его окончательно, он мой отец.

Хотела сказать: не заставляйте меня выбирать.

Хотела сказать правду — ту самую, которая уже жгла изнутри:

я, возможно, беременна от вас, и если вы сейчас пойдёте до конца, это уничтожит нас обоих.

Но не сказала ничего.

Потому что не знала, с чего начать.

И он это увидел.

— Вот и я не знаю, о чём ты меня сейчас хочешь попросить, — тихо сказал Матвей. — Поэтому пока просто работаем.

Работа.

Да.

Конечно.

Только у меня внутри вместо рабочего режима уже набирала ход паника.

---

Глава 25

Глава 25

Паника получила имя ближе к вечеру.

Стася.

Я сорвалась к ней после офиса, соврав и отцу, и Матвею, что мне нужно побыть одной.

Хотя формально это даже не было ложью. Я действительно больше не могла оставаться наедине ни с отцом, ни с ним, ни с собой.

У Стаси дома пахло корицей, кремом для рук и стабильной жизнью. Меня это чуть не добило.

— Так, — сказала подруга, едва увидев моё лицо. — Или ты кого-то убила, или тебя бросили, или ты вляпалась по-женски. Ставлю на третье.

Я села на кухонный стул.

Посмотрела на неё.

И почувствовала, как всё внутри снова начинает дрожать.

— Я, кажется, беременна.

Стася моргнула один раз.

Потом второй.

Потом очень медленно опустилась напротив.

— «Кажется» или…

Я молча достала тест из сумки и положила перед ней.

На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как у соседей сверху что-то сдвинули по полу.

Стася подняла глаза.

— Это… от него?

Я коротко кивнула.

Она выдохнула.

— Охренеть.

— Очень исчерпывающе, спасибо.

— Прости, но тут правда сложно изящно выразиться.

Я нервно засмеялась.

И тут же расплакалась.

Стася встала, обошла стол, обняла меня за плечи и дала выреветься.

Не задавая лишних вопросов.

Не давая тупых советов.

Просто была рядом.

Когда я немного успокоилась, она налила мне чай и села напротив уже с боевым выражением лица.

— Так. По пунктам. Он знает?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… — я прикрыла глаза. — Потому что всё случилось именно тогда, когда между нами трещина из-за отца. Потому что он сомневался во мне. Потому что я увидела эти сомнения и не смогла. Потому что отец подставил его моими руками, и я теперь сама не понимаю, как стоять между ними и не сойти с ума.