У меня в груди всё резко похолодело.

На обороте — всего одна строчка:

Спросите, почему он скрывает от вас прошлое.

Я смотрела на фото, и перед глазами начинало шуметь.

Нет.

Нет.

Это мог быть старый снимок.

Мог быть вырванный момент.

Могла быть ловушка.

Но проблема была в том, что я уже отравлена сомнениями. Неверовым. Отцом. Скрытностью Матвея. Его фразами «не сейчас», «я не уверен», «не всё тебе нужно знать».

И в эту отравленную почву фотография легла слишком точно.

— Что это? — тихо спросила Марина, внезапно оказавшись рядом.

Я вздрогнула.

Потом резко перевернула фото лицом вниз.

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Есения.

— Я сказала, ничего.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который сейчас пойдёт кого-то убивать?

Потому что я не знала, кого именно.

Себя — за то, что снова готова поверить худшему.

Отца — если это его рук дело.

Неверова — если он продолжает играть.

Или Матвея — если окажется, что он и правда что-то скрывал гораздо большее, чем говорил.

Я медленно встала.

— Он у себя?

Марина кивнула.

— Да. Но…

Я уже не слушала.

Пошла к кабинету.

С каждой секундой фото в моей руке жгло всё сильнее.

---

Глава 30

Глава 30

Я вошла без стука.

Матвей стоял у окна с телефоном у уха.

Увидев меня, сразу замолчал.

Потом коротко бросил кому-то:

— Позже.

И отключился.

— Что случилось?

Я молча положила фотографию на стол.

Воздух в кабинете словно резко кончился.

Матвей посмотрел на снимок.

Лицо его не изменилось сразу.

Но я увидела момент. Ту самую долю секунды, когда он узнал фотографию.

Этого хватило.

— Значит, не подделка, — сказала я очень тихо.

Он медленно поднял глаза.

— Откуда это у тебя?

— Прекрасный вопрос. Особенно если учесть, что я ожидала совсем другого.

— Откуда это у тебя, Есения?

— А что, ответ меняет суть?

— Меняет многое.

Я рассмеялась.

Коротко.

Почти зло.

— Нет, Матвей. Суть меняет только одно: почему вы мне не рассказали, что у вас с Алисой было что-то большее, чем “бывшая история” и “ничего нет”.

Он шагнул к столу, взял фотографию и сжал так, что бумага хрустнула.

— Это старый снимок.

— Насколько старый?

Молчание.

И вот это молчание было ошибкой.

Потому что я уже слишком устала от недосказанностей.

— Говорите.

— Три года назад.

Сердце сжалось.

— Вы были с ней?

— Да.

— Долго?

— Это сейчас важно?

— Для меня — да!

Он стиснул челюсть.

— Мы были вместе почти год.

Я отступила на шаг.

Не потому, что это было преступление. Не потому, что я имела право требовать, чтобы до меня у него никого не было.

А потому что он скрыл.

Скрыл так, будто это мелочь.

Будто знать об этом мне не нужно.

— Почему вы не сказали?

— Потому что это закончилось задолго до тебя.

— Не смейте решать за меня, что мне важно, а что нет!

— А ты не смей приносить ко мне в кабинет анонимные фото и строить выводы по обрезкам чужой игры!

— Обрезкам? — у меня даже голос сорвался. — Я узнаю о вашей почти годовой связи не от вас, а из подброшенного конверта! И вы сейчас хотите сделать виноватой меня?

— Я хочу понять, кто тебе это передал.

— А я хочу понять, почему вы всё время что-то недоговариваете!

Он шагнул ко мне.

— Потому что я не обязан выворачивать тебе на стол всё своё прошлое.

— А я, видимо, обязана выворачивать всё своё настоящее?!

— Есения…

— Нет! — я сорвалась окончательно. — Хватит. Сначала вы не верите мне. Потом говорите, что мои чувства мешают фактам. Потом оказывается, что у вас с Алисой был целый год жизни, о котором мне знать как будто бы и не надо. А я здесь вообще кто? Женщина? Ошибка? Удобная проблема? Или просто человек, которому можно выдавать правду порциями, как лекарство?

Матвей молчал.

И именно это добило сильнее всего.

Потому что иногда молчание — не защита.

Иногда это признание, что на нужные слова ты опоздал.

Я резко отвернулась, прижав ладонь к губам, потому что к горлу подкатило сразу всё: злость, боль, страх, усталость, гормоны и ещё одна правда, которую он до сих пор не знал так глубоко, как должен был.

— Я больше не могу, — выдохнула я.

— Что это значит?

Я повернулась к нему.

Слёзы уже стояли в глазах, но голос вдруг стал удивительно ровным.

— Это значит, что я устала быть полем боя. Между вами, между отцом, между фактами, между вашим прошлым и моим будущим. Я устала всё время доказывать, что я не предательница, не дура, не девочка, которую надо водить за руку, но и не женщина, которой можно доверить всю правду.

Он смотрел на меня тяжело.

— Ты драматизируешь.

И вот после этой фразы что-то во мне отрезало окончательно.

Потому что можно пережить ревность.

Можно пережить сомнения.

Можно пережить даже чужую подлость.

Но когда твою боль называют драмой — это уже не про любовь. Это про одиночество рядом с человеком.

Я очень медленно кивнула.

— Хорошо.

Он нахмурился.

— Что хорошо?

— То, что вы всё упростили.

Я развернулась и пошла к двери.

— Есения, стой.

Я не остановилась.

— Есения!

Уже у двери он догнал меня, схватил за локоть и резко развернул к себе.

— Мы не закончили.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

И впервые за всё это время сказала то, что резало не только меня:

— А вы уверены, что вообще когда-то по-настоящему начинали?

На секунду он будто потерял дар речи.

И именно эта секунда дала мне силы вырваться.

Я вышла из кабинета, чувствуя на себе его взгляд, и уже у своего стола поняла, что дышу так, будто только что выбежала из огня.

Марина поднялась мне навстречу.

— Что случилось?

Я посмотрела на неё.

Потом на дверь кабинета.

Потом снова на неё.

И тихо, почти беззвучно сказала:

— Кажется, всё.

Но внутри я уже знала: это ещё не конец.

Это только точка, после которой нас начнёт рвать по-настоящему.

Глава 31

Глава 31

После сцены в кабинете я не плакала.

И это пугало сильнее слёз.

Потому что обычно, когда во мне что-то рвалось, тело хотя бы давало разрядку — дрожью, рыданиями, злостью, криком. А сейчас внутри будто наступила глухая белая тишина. Такая, в которой человек уже не чувствует боли сразу. Только потом, когда отходит шок.

Я механически собрала свои вещи. Закрыла ноутбук. Взяла пальто.

Марина стояла рядом и молчала. Умница. Первый раз за всё время не полезла ни с вопросами, ни с сочувствием, ни с шутками.

Только когда я уже взялась за ручку двери, тихо сказала:

— Ты куда?

Я медленно обернулась.

— Не знаю.

Она смотрела прямо.

— В таком состоянии — точно не одна.

Я усмехнулась. Сухо. Почти беззвучно.

— Забавно. А я последние месяцы только этим и занимаюсь — куда-то иду в таком состоянии.

— Есения.

— Что?

— Ты бледная как смерть. И у тебя руки дрожат.

Я опустила взгляд.

И правда.

Пальцы мелко трясло. Некрасиво. Жалко. Совсем не по-моему.

— Всё нормально.

— Нет.

— Марина, пожалуйста.

Она вздохнула.

— Хочешь, я вызову тебе такси?

— Нет. Я сама.

Ложь.

Даже до лифта я дошла на автопилоте.

Внизу у входа стояла машина Матвея.

Сердце дёрнулось само.

Секунда слабости — и мне уже почти хотелось, чтобы он вышел следом. Остановил. Сказал, что я неправа, он неправ, мы оба идиоты, но не настолько, чтобы так заканчивать.

Он не вышел.

И именно это окончательно добило.