Он смотрел без улыбки.

— Есения.

Я выпрямилась и всё-таки села.

— Вы так говорите, будто я умираю.

— Я так говорю, потому что ты уже второй раз за день бледнеешь.

— И что? Может, это реакция на вашу бывшую с идеальными скулами.

— Хватит, — спокойно, но жёстко оборвал он. — Тебя тошнило?

Я замолчала.

Совсем ненадолго.

— Было немного.

— Когда?

— Утром. И сейчас. Но уже прошло.

— Ты ела?

— Да.

— Что?

— Вы меня допрашиваете или заботитесь?

— Отвечай.

— Йогурт, кофе и половину тоста.

Матвей закрыл глаза.

— Прекрасно.

— Ну спасибо.

— Это не еда.

— Это жизнь стажёра, который с утра воюет с юристами и собственными чувствами.

Он поднялся из-за стола.

— Мы едем.

— Куда?

— Обедать.

— Я вообще-то работаю.

— Нет. Сейчас ты едешь со мной.

— Вы не допускаете, что у меня может быть мнение?

— Допускаю. Но сегодня оно меня не интересует.

Я возмущённо открыла рот.

И закрыла.

Потому что в его голосе было что-то такое, после чего спорить стало почти приятно, но бессмысленно.

---

Он отвёз меня не в ресторан.

В аптеку.

Я стояла у витрины, смотрела, как Матвей что-то негромко уточняет у фармацевта, и чувствовала себя одновременно пятилетним ребёнком, тяжело больной принцессой и полной идиоткой.

— Вы серьёзно? — спросила я, когда он подошёл ко мне с пакетом.

— Более чем.

— Это унизительно.

— Это витамины и что-то для желудка, не драматизируй.

— Вы купили мне лекарства.

— Пока только на случай, если ты и дальше будешь питаться воздухом, кофе и упрямством.

— Воздухом и упрямством я питаюсь давно. Ничего, жива.

— Меня это уже не устраивает.

Я замерла.

Вот так просто.

Без пафоса.

Без романтики.

Но сердце от его слов почему-то ударилось о рёбра сильнее, чем от любого признания.

---

К вечеру мне действительно стало легче.

И физически.

И морально — ровно до того момента, пока на парковке у офиса меня не перехватил Неверов.

Он стоял у своей машины, опираясь локтем на крышу, и выглядел так, будто случайность эта была тщательно отрепетирована.

— Есения.

Я остановилась на расстоянии.

— Вы меня преследуете?

— Пока только пересекаюсь.

— Тогда советую выбирать маршруты подальше от моих.

Он усмехнулся.

— Вы всё время защищаетесь. От всех.

— Только от тех, кто вызывает желание помыть руки после разговора.

В его глазах мелькнул интерес.

— А вы острая.

— А вы навязчивый.

— Я хотел просто предупредить.

— О чём?

Он стал серьёзнее.

— Ордынцев не тот, кем кажется.

Я тихо рассмеялась.

— Боже, как оригинально. Вы с моим отцом одну методичку делите?

— Я не шучу.

— А я и не смеюсь. Вы оба говорите о нём так, будто он чудовище, а я наивная дура. Проблема в том, Артём, что я видела его намного ближе, чем вы думаете. И свою голову пока никому не одалживала.

На этих словах он резко прищурился.

А я поняла, что чуть не перегнула.

Почти проговорилась.

— Осторожнее, — тихо сказал он. — Иногда женщинам кажется, что они всё контролируют. А потом оказывается, что ими просто очень удобно пользовались.

Во мне мгновенно вспыхнула злость.

— Это вы сейчас про себя?

Он хотел ответить, но за моей спиной уже раздался голос Матвея:

— Отойди от неё.

Холодный.

Жёсткий.

Опасный до мурашек.

Я обернулась.

Матвей шёл к нам быстрым шагом, и по выражению его лица было ясно: сейчас вечер перестанет быть томным.

Неверов выпрямился, но не отступил.

— Спокойнее. Мы просто разговариваем.

— Я сказал, отойди.

— А то что?

Я даже дышать перестала.

Потому что между ними в эту секунду было слишком много мужского. Силы. Старой вражды. Холодной оценки. Будто оба давно ждали момент, когда можно будет перестать улыбаться.

Матвей остановился рядом со мной.

Слишком близко.

Так, что я почувствовала тепло его плеча.

— Есения, в машину.

— Я сама…

— В машину.

Я не спорила.

Не потому, что испугалась.

Потому что поняла: ещё слово — и они сцепятся.

И уже из салона видела, как Неверов что-то говорит. Как Матвей отвечает коротко. Жёстко. Как они смотрят друг на друга без тени вежливости.

Когда Матвей сел за руль, в машине стало слишком тихо.

— Ну? — спросила я через минуту.

— Что «ну»?

— Вы собираетесь объяснить, почему вокруг меня внезапно кружат мужчины с выражением лиц «мы сейчас будем спасать глупую девочку от неправильного выбора»?

Он завёл двигатель.

— Потому что некоторые мужчины плохо понимают слово «нет».

— Вы сейчас о ком именно?

— О Неверове. И о твоём отце.

Я усмехнулась.

— А вы, конечно, образец уважения к женским границам.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Я хотя бы спрашиваю.

И всё.

Одной фразой выбил почву из-под ног.

---

Глава 17

Глава 17

Следующие несколько дней прошли в опасном равновесии.

Снаружи — работа.

Встречи.

Документы.

Суды.

Дома — отец, который делал вид, что всё под контролем, но начал звонить мне чаще и задавать слишком много уточняющих вопросов.

Внутри — я.

С чувством, что хожу по тонкому льду в туфлях на шпильках.

С Матвеем мы не обсуждали Неверова напрямую. Но я слишком хорошо видела, как изменился его ритм. Он стал напряжённее. Резче. Чаще проверял телефон. Несколько раз просил Марину отменить встречи без объяснений.

А ещё… стал чаще смотреть на меня так, будто хотел запомнить.

И это почему-то пугало сильнее всего.

Потому что так не смотрят мужчины, которые уверены, что впереди только приятное.

---

В пятницу вечером он привёз меня к себе.

Не спрашивая.

Просто после офиса сказал:

— Поехали.

— Куда?

— Ко мне.

— Как небрежно звучит приглашение, — фыркнула я, хотя сердце уже колотилось как безумное.

— Это не приглашение. Это необходимость.

— И в чём же она?

— Мне нужно убедиться, что ты поужинаешь нормально и не сорвёшься снова на кофе вместо жизни.

— Господи, вы ужасно неромантичны.

— Зато эффективен.

Его квартира оказалась именно такой, как я и представляла.

Большая. Сдержанная. Идеально выверенная. Много дерева, графита, стекла. Ни одной случайной вещи. Ни одного намёка на хаос.

— У вас тут даже стены дисциплинированные, — пробормотала я, проходя в гостиную.

— Им приходится.

— А живые люди выживают?

— С трудом.

Я обернулась и увидела, что он смотрит на меня уже совсем не как хозяин квартиры на гостью.

И от этого внутри стало жарко.

Ужинать мы, конечно, начали прилично.

За столом.

С едой.

С разговорами.

Я рассказывала что-то про преподавателя, который в университете умудряется внушать ужас одним кашлем. Матвей слушал, иногда усмехался, иногда задавал уточняющие вопросы.

И вот в эти короткие спокойные моменты мне становилось особенно страшно.

Потому что хотелось слишком многого.

Не только его рук.

Не только поцелуев.

Хотелось вот этого — быть рядом, говорить ерунду, слышать, как он хмыкает, видеть, как в жёстком лице проступает живая усталость, когда он наконец перестаёт быть для всех остальных железным.

Это было уже совсем не про игру.

И признать это себе было неприятно почти физически.

После ужина я подошла к огромному окну.

Город внизу светился, как будто вообще не подозревал, какие личные катастрофы у людей разворачиваются на его фоне.

— Останься, — сказал Матвей за моей спиной.

Я даже не обернулась.

Просто застыла.

— Это сейчас приказ, просьба или ошибка? — тихо спросила я.