Она не отвела взгляда.

— Именно поэтому нас и пришлось прятать.

Я поймала это «нас» и чуть склонила голову.

— Нас?

На этот раз ответила не она, а женщина у окна.

— Ты не настолько особенная, чтобы мир изобрёл отдельный способ расправы исключительно для тебя.

Голос у неё оказался низкий, спокойный и совсем не ленивый, как можно было бы подумать по её позе. Я медленно повернулась к ней. Она наконец оторвалась от окна и посмотрела прямо на меня. Лицо у неё было красивое, но не мягкое. Одна из тех женщин, что невозможно забыть не из-за красоты, а из-за силы, которая в нём читается.

— Значит, не я первая, — сказала я.

— И точно не последняя, — ответила она.

Наставница за столом продолжила, будто передавая ход разговора обратно себе:

— Мы были против того, что наши попытки помочь близким называли ересью. Против того, что женщин судят за знания, опыт и желание не дать ребёнку умереть от жара, мужчине — от заражения, женщине — от родов. Нас называли по-разному. Знахарки. Ведьмы. Отравительницы. Иногда — просто сумасшедшие. Но итог почти всегда один и тот же.

— Костёр? — выдвинула предположение.

— Костёр, — подтвердила она.

Я несколько секунд молчала. С точки зрения исторических документов, ничего нового. Старинный, проверенный способ. Сначала связать руки, потом обвинить в беспомощности.

— Забавно, — произнесла я наконец. — Первые, кто лечил в любой семье, всегда были женщины. Сидел у постели ребёнка, варил отвары, промывал раны, принимал роды, пытался понять, какая трава снижает жар, а какая останавливает кровь. Но стоило превратить знание в ремесло и ремесло в власть, как оказалось, что женщины внезапно ничего не понимают.

Наставница чуть приподняла брови, а та, что стояла у окна, снова едва заметно улыбнулась.

— Ты быстро схватываешь, — сказала она.

— Просто история любит повторяться, даже если меняются названия государств и фасоны платьев.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом я перевела взгляд с одной на другую и задала вопрос, который с самого начала жёг мне язык:

— Вы меня спасли. Но зачем-то заперли. Почему?

Наставница медленно выдохнула.

— Мы не знали, кто ты, — ответила она. — И не знаем до конца до сих пор. Женщина, которую Леонард Грейвис не убил на месте, — это уже повод задуматься.

— Он и не собирался меня убивать там же, — сказала я, вспоминая его взгляд в камере. — Ему нужны были ответы.

— Обычно он не ищет ответов там, где закон требует действовать, — возразила наставница.

Я чуть повела плечом.

— Может, решил поиграть. Мужчины любят охоту.

— Это не касается Леонарда Грейвиса, — снова вмешалась женщина у окна. Теперь она уже не смотрела наружу. Весь её интерес был направлен на меня. — Он не из тех, кто получает удовольствие от преследования. Но всегда доводит начатое до конца. Если он пришёл за человеком, человек либо оказывается в его руках, либо умирает по дороге.

— Прекрасная характеристика, — сухо заметила я. — Люблю целеустремленных людей. В особенности мужчин. Вот только сейчас это больше минус, чем плюс. Поэтому вытекающий вопрос — какие у меня шансы?

Наставница открыла рот, но я уже поднялась и перевела взгляд на женщину у окна.

— Если всё так, как вы говорите, — произнесла я, не отводя глаз, — если по моему следу идёт человек, который не бросает дела на полпути, тогда хотелось бы получить ответ от опытного лидера.

Я намеренно не договорила, давай им додумать, что от меня не укрылась маленькая игра с подменный ответственным, которую они разыграли. Женщина улыбнулась и выдала.

— Ты умна.

Она подошла ближе, не торопясь, и остановилась так, чтобы свет лампы лёг на её лицо целиком. Безмятежность исчезла. Передо мной стояла не усталая наблюдательница и не случайная соратница, а человек,

— Тогда задавай, — сказала она.

— Какие у меня шансы выжить, если за мной пущен столь опасный, как вы говорите, следопыт?

— Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы ты выжила, — сказала она. — Но всё остальное будет зависеть от твоей полезности.

Я чуть приподняла бровь.

— Полезности?

— Да.

— Это звучит как очень вежливая форма шантажа.

— Это и есть шантаж, — спокойно ответила она. — Только честный. У нас нет ни лишних ресурсов, ни времени, ни причин спасать тех, кто не способен принести пользы в ответ. Мы не гильдия, не церковь и уж точно, не государство. Мы не можем позволить себе роскошь прикрывать красивыми словами то, что оплачивается жизнями.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается интерес и уважение.

— Вы какая-то оппозиция? — спросила я. — Тайный орден? Подполье? Или кружок недовольных, которым надоело смотреть, как мужчины играют в медицину?

Уголок её губ дрогнул.

— Тайный орден, — сказала она без тени пафоса. — Мы тайно занимаемся тем, что спасаем чужие жизни, пока гильдия плодит законы и решает, кому жить, а кому умирать. Мы вытаскиваем тех, кого удобнее было бы похоронить. В основном женщин и детей. Иногда мужчин, если их смерть кому-то выгодна. Иногда тех, кого уже приговорили только за то, что они оказались неудобны.

— И всех этих людей вы потом тоже запираете в комнатах, чтобы они оценили заботу? — не удержалась я.

— Нет. Мы никого не держим, но и себя в обиду не даем.

Я слегка склонила голову, признавая логику.

— Значит, у меня есть выбор? — уточнила я.

— Есть, — сказала она. — Быть полезной или остаться одной.

— Иными словами, умереть.

— Мы никого не убиваем, — произнесла она ровно. — Но в твоём случае оставаться одной — почти то же самое. Если по твоему следу идёт Грейвис, без нас твои шансы сокращаются до неприличия быстро. Он лучший инквизитор государства.

Я перевела взгляд на наставницу, потом на Виолу. Младшая старалась выглядеть спокойной, но глаза у неё выдавали всё: и тревогу, и надежду, и почти детское желание, чтобы я согласилась.

— Допустим, — сказала я медленно. — Допустим, я вам верю. Что дальше?

— Дальше ты расскажешь нам всё, что знаешь, — ответила лидер. — О себе, о том, как лечишь. Откуда у тебя эти знания. Почему вела себя так, будто всю жизнь работала с умирающими. Почему спорила с инквизитором, будто не понимаешь, чем это для тебя закончится. И почему он, чёрт его подери, не убил тебя сразу.

На последних словах в её голосе впервые мелькнула эмоция — настойчивое недоумение.

— А если ответы вам не понравятся? — спросила я.

— Тогда у нас возникнет новая проблема, — сказала наставница.

— Которую мы тоже будем решать, — добавила лидер.

Не смогла сдержать усмешки. Честность, как ни странно, убеждала лучше всего.

Я медленно опустилась обратно на стул.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда давайте и правда без красивых формулировок. Вы спасаете тех, кого эта ваша система готова сжечь. Я умею лечить, а потому для системы опасна. Вы хотите понять, можно ли использовать меня и не приведу ли я к вам инквизицию.

— Да, — спокойно сказала лидер.

— И если я окажусь вам полезной, вы меня не выдадите.

— Да.

— А если нет?

Она чуть пожала плечами.

— Тебе придётся искать другой способ выжить.

Кивнула, принимая ответ.

— Тогда начнём с простого, — сказала я. — Меня зовут Дель.

Это было не совсем правдой, но и не ложью. Скорее временной уступкой собственному растерянному сознанию. Анна Власова больше не существовала здесь ни для кого, кроме меня. Аделина Рейнгард — существовала слишком официально и не принадлежала мне. Дель была чем-то промежуточным. Тем, за что можно было пока ухватиться.

— Хорошо, Дель, — произнесла лидер, будто пробуя имя на слух. — А теперь расскажи мне, как ты поняла, что человек, которого ты пыталась спасти, умирал не от того, что думали лекари гильдии.

Я посмотрела на неё и почувствовала знакомое, почти профессиональное спокойствие. Вот это я умела. Это было моё. Болезни, симптомы, выводы, клиническая логика — тот остров твёрдой земли, который не исчезает, даже если вокруг рушится целый мир.