Я не стала спорить.

Леонард закончил разговор с Алеком как раз тогда, когда я подошла. Старый друг скользнул по нам понимающим взглядом и без каких-либо объяснений направился к остальным.

— Вы что-то задумали, — сказала я.

— Почему ты так решила?

— Он слишком быстро ушёл.

— Возможно, просто не хочет мешать.

— Алек никогда не выглядит так, будто боится кому-то помешать.

Леонард протянул мне руку.

— Пройдёмся?

Я оглянулась на двор. Люди разговаривали, смеялись и обсуждали будущее школы. Эстер заметила нас, но лишь едва заметно кивнула, словно заранее знала, куда он собирается меня увести.

— Все действительно участвуют в этом заговоре?

— Почти все.

— Даже Эстер?

— Особенно Эстер.

Я вложила ладонь в его руку.

— Хорошо. Но недолго.

— Разумеется.

Мы покинули двор через боковую калитку и пошли вдоль стены. Солнце уже опустилось за крыши, оставив после себя длинную светлую полосу на горизонте. Воздух стал прохладнее, от земли тянуло сыростью, а город постепенно успокаивался после дневной суеты.

Леонард молчал.

Я тоже не торопила его. За последние месяцы научилась различать его молчание. Иногда оно означало раздражение, иногда — усталость, а порой ему просто не требовались слова. Сейчас он о чём-то думал, перебирая пальцами мою ладонь.

— Ты переживаешь? — спросила я.

— Нет.

— Лжёшь.

— Немного.

Это признание заставило меня остановиться.

Леонард Грейвис мог без колебаний войти в здание, полное вооружённых преступников. Мог в одиночку выступить против гильдии, годами обманывать людей, считавших себя хозяевами города, и сражаться на площади, не изменившись в лице. Но сейчас он признался, что волнуется.

— Что происходит?

Он не ответил сразу. Вместо этого повёл меня дальше, к небольшому саду за школой. Здесь ещё ничего не успели привести в порядок. Трава выросла почти до колен, ветви старых деревьев переплелись над узкой дорожкой, а в центре стояла каменная скамья, покрытая мхом.

Мы остановились возле неё.

— Когда я впервые увидел тебя, — начал Леонард, — ты стояла над человеком со скальпелем.

— Ты решил, что я собираюсь его убить.

— Именно.

— Не самое удачное знакомство.

— Учитывая всё последующее, вполне подходящее.

Я усмехнулась, но он оставался серьёзен.

— Ты нарушала каждый закон, который я должен был защищать. Спорила со мной, сбегала, пряталась, снова лечила и неизменно оказывалась там, где тебе грозила опасность.

— Ты перечисляешь мои достоинства?

— Пытаюсь понять, в какой момент перестал хотеть тебя арестовать и начал бояться, что однажды не успею спасти.

Улыбка медленно исчезла с моего лица.

Он продолжил:

— Сначала я считал тебя угрозой. Затем — загадкой. Позже понял, что ты единственный человек, рядом с которым мне не нужно притворяться тем, кем меня привыкли видеть.

Леонард отпустил мою руку и сделал шаг назад.

Тогда я заметила, что в его пальцах появилась небольшая коробочка.

— Лео…

— Подожди.

— Ты собираешься…

— Ведьмочка, если ты не замолчишь хотя бы на минуту, я забуду всё, что собирался сказать.

Я послушно закрыла рот.

Он опустился передо мной на одно колено.

За всю мою первую жизнь никто не делал мне предложения. Даже близко. В молодости я считала, что ещё успею. Потом работа заняла слишком много времени, а люди, которые появлялись рядом, постепенно исчезали. К шестидесяти годам мысль о семье превратилась в нечто далёкое, почти чужое.

Я была уверена, что давно перестала об этом мечтать.

Оказалось, я просто запретила себе мечтать о том, чего не могла получить.

Леонард открыл коробочку. Внутри лежало простое кольцо из тёмного металла с маленьким прозрачным камнем. Никакой вычурности, тяжёлых узоров или огромных драгоценностей. Именно такое, какое я смогла бы носить, не снимая во время работы.

— Я не могу обещать тебе спокойную жизнь, — произнёс он. — Ты всё равно найдёшь человека, которого нужно спасать, даже если мы уедем на край света. Я тоже не обещаю перестать ввязываться в опасные дела. Скорее всего, мы будем спорить, ты продолжишь ругать меня за ранения, а я — запирать тебя дома, когда станет слишком опасно.

— Это не слишком удачная речь для предложения.

— Я ещё не закончил.

Мне пришлось снова замолчать.

— Но я могу обещать, что всегда буду возвращаться к тебе. Что не стану запрещать тебе быть врачом, даже когда буду бояться за тебя. Что построю столько школ, сколько ты захочешь, и найду любые книги, которые понадобятся. А если весь мир снова решит назвать тебя ведьмой, я встану рядом и объясню ему, насколько он ошибается.

У меня защипало глаза.

Я быстро моргнула, надеясь, что он не заметит. Разумеется, заметил.

— Адель, — сказал он уже тише, — стань моей женой.

Я смотрела на него и не могла ответить сразу.

Не потому, что сомневалась.

Просто в голове одновременно уместились две жизни. Та, первая, где я всегда откладывала всё личное на потом. И эта — короткая, опасная, наполненная людьми, которых я успела полюбить сильнее, чем считала возможным.

Я однажды уже умерла, так и не позволив себе жить.

Повторять эту ошибку не собиралась.

— Только при одном условии, — произнесла я.

Леонард насторожился.

— Каком?

— Ты перестанешь скрывать от меня ранения.

Он помолчал, явно обдумывая возможность обойти условие.

— Хорошо. Я буду сообщать о серьёзных ранениях.

— Обо всех.

— О тех, которые требуют лечения.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

— Ладно, — сдался он. — Обо всех.

— И позволишь мне осматривать их.

— Если ты не будешь специально давить на больное место.

— Ничего не обещаю.

Он тихо рассмеялся.

— Так ты согласна?

Я опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на влажную землю, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Леонард мгновенно притянул меня ближе, одной рукой обняв за талию, а другой всё ещё удерживая открытую коробочку.

— Это означает «да»? — спросил он, когда мы отстранились.

— Это означает, что тебе придётся терпеть меня до конца жизни.

— Тогда согласна?

— Да, Лео. Я выйду за тебя.

Я шла по тёмным переулкам Восточного квартала, придерживая лекарскую сумку, которая при каждом шаге ударялась о бедро. Впервые вызвали именно меня — не Адель, не Эстер, не кого-то из старших лекарей, чьи имена уже знала половина города. Меня.

Раньше такого не случалось. Жители квартала терпеливо ждали Адель, даже если ради этого приходилось провести несколько часов у дверей лечебницы. Ей доверяли, потому что она никогда не спрашивала, кем был человек, где достал деньги и почему получил ножевую рану. Она просто мыла руки, открывала сумку и принималась за работу.

После открытия школы Адель всё равно продолжала приходить в Восточный квартал. Совет требовал её присутствия на заседаниях, ученицы засыпали вопросами, пациенты выстраивались у дверей новой лечебницы ещё до рассвета, а Леонард пытался хотя бы иногда увезти теперь уже беременную жену за город. Однако несколько раз в неделю она надевала простую одежду, брала потрёпанную сумку и шла туда, где люди всё ещё не слишком доверяли женщинам-врачам.

Адель настойчиво повторяла, что знания ничего не стоят, если ими пользуются только ради тех, у кого есть деньги. Раньше я считала её безумной. Теперь сама шла по тёмным улицам среди домов, в окна которых порядочные горожане старались даже не смотреть.

Только, в отличие от Адель, привычной уверенности я не чувствовала.

Три дня назад у меня умерла пациентка. Пожилую женщину привезли слишком поздно. Вместо привычной лихорадки её тело стремительно остывало, дыхание становилось всё тяжелее, а губы посинели ещё до того, как она оказалась в лечебнице.

Я сделала всё, чему меня учили. Выслушала лёгкие, растирала грудь, дала настой, согревала её и следила за каждым вдохом, не отходя от постели всю ночь. К утру она умерла.