Теперь зачарование. Я сидел на своём чурбаке, держа на коленях тёплый ещё от трения бронзовый нож. «Острый», как на деревянном мече, был слишком простым, прямым свойством. Он сработал, но мне хотелось поэкспериментировать и попробовать что-то новое. Что-то, что давало бы тактическое преимущество, особенно против существ в примитивных доспехах из кожи, стёганой ткани или, как у того гоблина, просто толстой шкуры.

Я вспомнил удар копья в грудь: как свитер и кольчуга поглотили его. «Защита» — вот что было ключевым. Идея родилась сама собой: не просто резать, а резать, игнорируя часть защиты, пусть даже небольшую.

«Игнорирует 3 ед. защиты цели», — подумал я.

Три единицы: много это или мало? Я мог судить только косвенно. Эффект свитера Ани «+1 к физической защите» — и этого хватило, чтобы погасить львиную долю удара. Возможно, три единицы — это уже серьёзно. Достаточно, чтобы этот грубый бронзовый клинок вонзился туда, куда обычный нож лишь оставил бы царапину.

Я положил нож на примитивный верстак и устроился поудобнее. На запястье остался браслет из десяти деревянных колец, под рубахой тяжелела «кольчуга» из бронзовых звеньев, напитанных маной. Я сделал глубокий вдох, ощущая, как тепло растекается по жилам.

— Хорошо, — прошептал я себе. — Давай попробуем.

Свойство я выбрал заранее: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Конкретная цифра, конкретный механизм: три единицы. Достаточно, чтобы пробить кожу, тонкую кожаную куртку, может быть, даже начальные слои кольчуги. Я закрыл глаза, сосредоточился на образе. Я представлял лезвие, входящее в преграду, как оно не встречает сопротивление, как материя расступается, будто её и нет. Как сталь скользит сквозь ткань, кожу, металлические кольца, не замедляясь.

Концентрация требовала огромных усилий. Мана начала стекать из «кольчуги», как вода из пробитого бурдюка. Ощущение было знакомым: лёгкое головокружение, тепло в груди, потом холодок в кончиках пальцев. Я открыл глаза, уставился на клинок, я почувствовал, как текст складывается в уме: буква за буквой, символ за символом. Метафора сопротивления, формула проникновения.

— Пиши, — прошептал я, и мана хлынула окончательно.

Лезвие не засветилось, не завибрировало. Оно просто… изменилось. Воздух вокруг него стал чуть плотнее, будто клинок теперь существовал в немного ином слое реальности. Край, который я шлифовал, приобрёл почти невидимую, маслянистую глубину: не отражение света, а скорее его поглощение.

Я выдохнул, голова закружилась сильнее. «Кольчуга» отдала почти всё: я почувствовал, как множество звеньев на груди казалось потускнели или стали прохладными. Медленная регенерация моих духовных запасов началась, но сейчас я был почти пуст.

Я взял лупу, приблизил её к лезвию. На бронзе, чуть ниже гарды, проступила надпись. Мелкая, аккуратная, будто выгравированная иглой: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Никаких имён, никаких упоминаний мастера или места, только свойство: чистое, прямое, безликое.

Я отложил лупу и взял нож в руку. Вес не изменился, баланс тоже, но ощущение… Ощущение было иным. Клинок будто стремился вперёд, к цели, он будто не «хотел» резать, нож был создан для преодоления преград, «хотел» протыкать. Я провёл большим пальцем по обуху, потом осторожно по краю рукояти: кожа была шершавой, надёжной.

— Примула, — сказал я тихо, давая клинку рабочее имя.

Не для метки, а для себя, цветок, который пробивается сквозь снег. Я положил нож в простой кожаный чехол, что дал мне отец когда-то для другого ножа, и пристегнул его к поясу. Ощущение тяжести на бедре было непривычным, но приятным.

За окном баньки-мастерской сгущались сумерки: февральский вечер, холодный, звёздный. Я потушил свечу, вышел во двор. Нож стукался о бедро при каждом шаге. Я уже представлял, как он поведёт себя в деле. Против гоблина? Против вепря или волка? Против… чего-то ещё?

Сегодня я был пуст, и голова гудела от усталости. Я вошёл в дом, где пахло хлебом и сушёными травами. Аня что-то готовила на кухне, а мама что-то вышивала у печи.

— Готово? — спросила Аня, выглянув из-за косяка.

— Готово, — кивнул я.

— Покажешь?

— Покажу.

Она улыбнулась, а я достал свою Примулу для демонстрации.

Принеся два отрезанных уха Ефиму-старейшине, я, конечно, не подумал о том, что новость о гоблине разлетится по деревне быстрее, чем пожар по сухой соломе. К утру о «подвиге рыжего Ярка» знали уже все. А к полудню, когда я помогал отцу обтёсывать балку для нового амбара соседа Фомы, ко мне уже подходили двое: дед Архип, бывший охотник, и молодой парень Мирон с вопросами. Дед хрипел:

— Так и резанул, говоришь, одним махом? — и качал головой, а Мирон смотрел с нескрываемым интересом на пояс, где висел чехол с Примулой.

Моя самодельная медь, добытая из халькопирита и медяков, к этому моменту действительно кончилась: вся ушла на перстни и расширение кольчуги, а последнее расплавил на свою Примулу. Поэтому я с утра вкалывал рядом с отцом в его мастерской под навесом, все равно пока все мои проекты на паузе. И работа спорилась у нас, как никогда. Степан теперь брался за сложные заказы: резные наличники с виноградной лозой, сундуки с потайными замками, прочные стулья с гнутыми ножками. Его движения стали увереннее, точнее, он словно чувствовал дерево на ощупь, предвидя, где пойдёт трещина, а где волокно позволит сделать тончайший рез.

Вечером, за ужином, когда мама вышла в сени проверить квашеную капусту, я тихо сказал отцу:

— Пап, это не просто сноровка: это все мой перстень. И показал ему массивную магическую печатку через лупу на его указательном пальце, ту самую, с меткой «+1 к плотницкому делу». Потом объяснил, как работает дар, что это не колдовство в привычном смысле, а скорее… дарование вещам свойств. Степан слушал молча, его грубые, в занозах и смоле пальцы теребили краюху хлеба. Потом он вздохнул, не с испугом, а с облегчением, будто сложная головоломка наконец сложилась.

— Значит, не я такой золоторукий стал, а ты помог, — сказал он без упрёка, скорее с благодарностью. — Ладно: молчим. Только смотри, Яр… осторожней. Всё, что сильно помогает, может и сильно навредить.

Он потрепал меня по рыжей макушке, и в его глазах светилась родительская гордость.

Мама, Анастасия, тоже изменилась. Она всегда была живой, хлопотливой, но в последние недели, особенно после дня рождения, в ней появилась какая-то новая энергия. Усталость, что обычно к вечеру ложилась тенью под глазами, отступила. Щёки порозовели, спина распрямилась. Она смеялась чаще: голос звенел, как колокольчик. Когда я признался ей, что кулон на её шее — не просто украшение, она не испугалась. Прижала камешек к губам, потом ко лбу и закрыла глаза.

— Тепло от него идёт, сынок. Доброе. Спасибо тебе, — прошептала она и обняла меня крепко: пахнущее хлебом и полынью платье мягко обволокло меня. — Никто не узнает и буду носить, не снимая.

И в её глазах, когда она смотрела на меня, был тот же свет, что и у отца — свет безмерной, чуть испуганной, но безоговорочной гордости. Мой дар мог не только резать гоблинов и ковать клинки. Он мог делать близких сильнее, здоровее, счастливее. Это грело изнутри куда сильнее любой маны.

И вот, как-то после обеда, когда я разбирал затупившиеся стамески, на пороге дома появился он — охотник и настоящий егерь этих диких краев.

Его звали Тарас. И выглядел он именно так, как должен выглядеть человек, который проводит в лесу больше времени, чем под крышей.

Охотника звали Тарас. Он появился на пороге после полудня, когда «солнце» уже не сияло так ярко. Я как раз точил плотницкую стамеску, когда услышал тяжелые, уверенные шаги по скрипучему снегу перед крыльцом.

Отец вышел его встречать, и через мгновение в горницу вошёл мужчина лет сорока: невысокий, но широченный, будто его вырубили из цельного ствола вековой сосны. На нём была поношенная, но крепкая дубленая куртка из лосиной кожи, местами протертая до блеска, местами подштопанная грубыми, но аккуратными стежками. Штаны заправлены в высокие, забрызганные засохшей грязью сапоги из толстой воловьей кожи. За спиной — простой, но мощный охотничий лук из тёмного ясеня и колчан из вытертой волчьей шкуры. На поясе висел большой, тяжёлый нож в деревянных ножнах, с набалдашником из рога.