Я удерживал его десять секунд. Потом канал дрогнул, концентрация распалась, и пламя схлопнулось, оставив маленькое чёрное пятно с тлеющей по краю золой. Я дунул на него, затушил.

Дрожь в руках стала заметнее. «Кольчуга» же не ощутила особой потере в мане, однако я устал психологически. И все же, в груди горело другое — азарт, жгучее любопытство. Это работало, по-настоящему работало.

«Я адепт огня и пламени!»

Я отнёс корыто назад, к печи, тщательно затушил все возможные тлеющие угольки песком. Потом сел на порог баньки, прислонившись спиной к брёвнам, и просто сидел, глядя на лес. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Я пытался поймать остаточное ощущение — ту самую нить, канал. Оно было похоже на едва уловимый ток, идущий от центра груди вниз по руке, к ладони. Если очень сосредоточиться, можно было почувствовать, как он пульсирует в такт дыханию.

Что дальше? Большее пламя? Но сейчас важнее было не мощь, а контроль, точность. Я вспомнил о своём даре: метки ложились на предметы, становясь их частью. А что, если попробовать не просто поджечь что-то, а… направить магический эффект в материал, но не как постоянное свойство, а как одноразовый импульс? Не «+1 к чему-то», а «воспламенись».

Я встал, зашёл в баньку, взял со стола одну из заготовок для деревянных колец — маленький ровный обрубок ольхи. Вышел назад, положил его на пенёк. Прикоснулся пальцем к дереву, не сжимая в ладонях. Закрыл глаза, снова нашёл то течение, но на этот раз попытался представить не пламя, а команду. Не процесс горения, а его причину. Один-единственный приказ, вложенный в дерево, как метка, но не для постоянного эффекта, а для мгновенной активации.

Я вложил в палец толику маны (крошечную, как для обычной метки на подобное колечко) и мысленно сформировал образ: «Вспыхни».

Дерево под пальцем затрещало: не громко, как лопнувшая сухая ветка. Из точки касания вырвался короткий, яростный язычок пламени высотой в кончик пальца, чуть обжёг мне кожу, и тут же погас, оставив на заготовке маленькое почерневшее углубление с расходящимися трещинками. Дерево не загорелось, лишь обуглилось в эпицентре. Маны ушло примерно столько же, сколько на удержание того маленького пламени, но эффект был грубым, неуклюжим: почти взрывным, а не управляемым.

Я отдернул руку, посмотрел на подушечку пальца: ожога не было.

«Так, значит, можно, но это дико неэффективно и опасно. Нужна не команда, а именно управление процессом. Метка — это штамп, печать. Огонь — это река… наверное, может быть, непонятно…»

Я потрепал обожжённый палец, вздохнул.

«А что бы было, если бы не мой обруч на защиту от огня? Эх, мне бы пригодился сейчас какой-нибудь адепт огня в роли учителя, но где ж его взять? Хоть бы трактат какой-нибудь для начинающих…»

Кристалл в центре Зорени уже начал тускнеть. На сегодня хватит, голова гудела от сосредоточенности. Но в голове уже выстраивались планы. Завтра будет повторение — мать учения и эксперименты с расстоянием.

«Можно ли создавать искру не в ладони, а в шаге от себя? А в двух? Как поведёт себя мана, если её нужно протащить по воздуху, без физического контакта? А что если попробовать совместить: нанести на что-то простую метку, а потом через неё, как через фитиль, попытаться поджечь? Ох, глупости какие-то, но попробовать, наверное, стоит…»

«Эх может еще сделать колец на интеллект, а то я точно безбожно туплю, или лучше тогда еще побрякушек на талант к стихийной магии? Вот только надо искать новые источники меди и олова, ближайшее речное русло мы с Аней прошерстили вдоль и поперек…»

Я убрал обугленную заготовку в сторону, подмел пепел у пня, ещё раз убедился, что ничего не тлеет. Потом потянулся, чувствуя, как усталость приятно разливается по мышцам. Прогресс был микроскопическим, но он был. Я стряхнул со свитера приставшие хвоинки и направился обратно к дому, к запаху ужина и тёплому свету в окнах. В кармане бренчали последние медяки, на пальцах отдавали тяжестью перстни, а внутри, под кулоном огня, мерно пульсировала мана: медленно, но верно восстанавливаясь. Завтра будет новый день и новые искры.

Март принес в Зорень капель и первые проталины, но к середине месяца уже и долгожданную весть: подсохли грунтовые дороги. А значит, скоро вернется торговый караван Василия. И действительно, он приехал в деревню под вечер.

Пять повозок, запряжённых усталыми, но сытыми лошадьми, тянулись по главной улице. На первой, самой добротной, восседал знакомый купец, и лицо его сияло так, будто он проглотил малый солнечный кристалл. Его кафтан из тонкой шерсти с куньим воротником выглядел ещё роскошнее, чем обычно, а начищенные сапоги сверкали даже в сумеречном свете. Рядом, как всегда, были Борис Каменев со своей командой: Лев Зоркий, Катерина Быстрая и Игнат Рыжебород. Все они держались с той особой, чуть усталой, но удовлетворённой уверенностью людей, хорошо выполнивших работу и вернувшихся с полными кошельками.

Я как раз помогал отцу выносить стружку из-под навеса, когда караван остановился у просторного двора Василия. И тут произошло нечто, отчего у меня отвисла челюсть, а отец выронил из рук рубанок.

Василий, завидев меня, ахнул так, будто узрел родного сына после десятилетней разлуки. Не дожидаясь, пока возница спустит подножку, он ловко (для своего возраста и комплекции) спрыгнул с повозки, тяжёлой поступью пересёк двор и, не дав мне опомниться, схватил под мышки, поднял в воздух и принялся кружить, как маленького ребёнка.

— Яр! Мальчик! Да ты мой золотой гусь! — гремел он, а его борода колола мне щёку. В глазах односельчан, которые стали выходить из домов, смешались удивление, смех и лёгкое недоумение. Да, мне всё ещё было двенадцать, но такого обращения я не ожидал даже от него.

Покружив, он поставил меня на землю, но не отпустил, а пригнулся, обняв за плечи, и прошептал прямо в ухо, пахнущее дорогим табаком и ещё чем-то сладковатым:

— Будем богачами, парень. Самые ушлые в Шпилях, вот увидишь! Горы злата, только успевай подставлять подол!

Запах был явно от шоколадных конфет с алкоголем, наверное, вишневым ликером. Разумеется, такую новость он не стал кричать на всю деревню. Лишь подмигнул мне многозначительно, хлопнул по плечу и направился раздавать распоряжения по разгрузке, уже с деловым и важным видом.

Вечером, когда сумерки окончательно сгустились и в окнах зажглись огоньки, я отправился к его усадьбе — самому большому и крепкому дому в Зорене, с высоким забором и каменным фундаментом. Настоящий владелец, предпочитал жить в другой, более скромной избе или же вообще в Аргонисе (зимой), а эти роскошные апартаменты с амбаром сдавать купцу и другим мимо проезжающим вельможам за круглую монету. Видел я его довольно редко, ему принадлежало одно из местных крупных пшеничных полей, дом Василия и еще одна изба. Не кулак, не держал других в долгах и не отдавал деньги под процент, но и не бедняк, нанимал местных для работы в полях, однако и сам работал с семьей, в общем: очень редкий тип крестьянина — даже не середняк, зажиточный. Как он всего этого добился и не свернул на кривую кулаческую дорожку: история умалчивала.

Помещика же в Зорени не было, вернее владелец почти всего этого феода (мира-осколка) разумеется имелся, но здесь он никогда не появлялся. Пока староста Ефим исправно высылал ему его деньги на роскошную жизнь в столице, его мало интересовали местные захолустные дела.

Василий встретил меня на пороге, всё ещё сияя, точно внутри него горела лампада. Он провёл меня в свой кабинет — небольшую, но уютную комнату, заставленную сундуками, полками с книгами и свитками. Воздух пах старым деревом, воском и чем-то пряным.

— Садись, дорогой мой партнёр, садись! — он усадил меня в кожаное кресло напротив своего массивного стола и тут же принялся хлопотать.

Достал из потайного ящика маленький фарфоровый чайничек с причудливой росписью, насыпал в него не обычный травяной сбор, а какие-то тёмные, скрученные листья. Залил кипятком из стоявшего на жаровне медного котла. Аромат разнёсся по комнате — густой, бархатистый, с нотками сушёных ягод и дыма. Настоящий красный чай с добавками: редкая диковинка в наших краях. Рядом на серебряном блюде лежали шоколадные конфеты в золотистых обёртках — столичное лакомство, о котором я лишь слышал краем уха.