Местный главный охотник, наш строгий и неразговорчивый учитель, бывало сопровождал нас в этих вылазках. Он больше не наставлял, а лишь наблюдал, как Аня ведёт нас по лесу. Со стороны он казался суровым, но я не раз замечал, как его глаза под нависшими веками светятся гордостью за свою ученицу. Он даже нахваливал её за ее спиной, что было редкостью для сурового охотника:

— Словно лиса, что пробралась в курятник: она бы точно ушла с добычей в зубах, и её бы никто не нашёл.

Тарас, конечно, иногда ворчал, что девчонке не место в таком деле, но в его ворчании уже не было прежнего скепсиса, а лишь привычная старая грубость, за которой скрывалось уважение.

Сверх этого, наш покой и относительное уединение всегда были под прикрытием: Катерина Быстрая никуда не девалась. Она следовала за нами незримой тенью: иногда мы лишь слышали хруст ветки где-то позади, но никогда не видели её, пока она сама не покажется, мы быстро привыкли. Катя охраняла наш покой: её зоркие глаза и тонкий слух были всегда настороже. Она не мешала нам, не вмешивалась в наши занятия, но её невидимое, еле ощутимое присутствие было постоянным напоминанием: мир вокруг не так безопасен.

Так и проходили наши летние вылазки: втроём, вчетвером (с Тарасом или без), но всегда под незримым присмотром охранницы. Эти походы были не только вылазками за пищей, но и уроками выживания, сближения. И, как я начинал осознавать, последним глотком тихой зоренской жизни перед тем, как мне нужно будет шагнуть назад. Это сложно, но порой необходимо сделать шаг назад, прежде, чем вновь пойти вперед: неизбежный путь в поисках силы и безопасности для тех, кого ты любишь.

Вечер в доме Громовых выдался тёплым и тихим. На столе стояла глиняная миска с тушёной капустой, посыпанной жареными грибами и луком, дымился нежный, насыщенный бульон, был свежий хлеб, испечённый мамиными руками, пахнущий медом и душистыми травами. Ужин готовили вместе: я, мама, Аня. Катерина Быстрая, как обычно, отказалась, но мы особо и не настаивали: она предпочла караулить снаружи.

Мы сидели за столом, ели почти в молчании, наслаждаясь уютом и теплом печи. Но у меня в груди сидел заноза: то самое решение, которое я принял для себя. Проглотив последний кусок хлеба и отпив из кружки с травяным отваром, я аккуратно поставил её на стол.

— Мне нужно кое-что сказать вам, — мой голос прозвучал чересчур громко в тишине.

Три пары глаз мгновенно устремились на меня. Степан перестал есть, Анастасия замерла с поднятой ложкой. Даже Аня, обычно спокойная под взглядом других, подняла взгляд: я увидел в её глазах что-то похожее на угасающий свет и готовность к услышанному.

— Я должен уйти из Зорени, — произнес я прямо и чётко, стараясь не смотреть в глаза. — Не насовсем, но на какое-то время.

Воздух в комнате словно сгустился. Степан медленно опустил руки на стол.

— Объясни, — прошептала Анастасия, её голос дрогнул.

И я объяснил: говорил спокойно, но твёрдо, без пафоса. Я говорил о той угрозе, что уже приходила к нам, о том, что в следующий раз те, кто придут, будут не так глупы, не так самонадеянны и, вероятно, не так слабы. Я говорил, что на меня (на источник этих магических побрякушек на аукционах Аргониса) будет обращено повышенное, растущее с каждым днём внимание. И что пока я здесь, моя семья, мы в опасности.

— Я дал себе месяц, пока не вернётся Василий, — сказал я. — С ним посоветуюсь, куда и как можно перебраться, чтобы работать и учиться, но быть на безопасном расстоянии от вас. — Виновато взглянул на их лица.

Отец молчал, его лицо было непроницаемым, но я видел, как в его глазах мелькает понимание и боль. Мама опустила голову, её плечи слегка согнулись.

— Я… мы… мы всегда готовы держать оборону, — проговорил наконец Степан. — Как в прошлый раз. Я и Катерина…

— Отец, откровенно говоря, нам просто повезло. — перебил я мягко, но уверенно. — Удача не вечна, нужно что-то помимо нее.

На столе воцарилась долгая, тяжёлая пауза. Аня ничего не сказала, просто сидела, плотно сжав губы и уставившись в свою почти пустую тарелку

Тогда я вынул из кармана небольшой замшевый мешочек и положил его на стол рядом с мамой и отцом.

— Я приготовил вам кое-что. Я мало что смогу сделать для вашей защиты и вас, пока меня не будет рядом, но это хоть что-то.

Из мешочков я извлёк два серебряных обруча. Они были довольно широкими, массивными, выкованными из чистого серебра, которое я плавил сам. Каждый обруч был украшен гладкой полированной вставкой из той же бордово-красной яшмы, что и на мамином кулоне. Я отдал один маме, другой отцу. Они оба были зачарованы на здоровье +5.

— Прошу вас, носите их высоко на руке, скрывая под одеждой. Никому не показывайте, абсолютно никому.

У нас с Анастасией и Степаном был непростой разговор. В глазах мамы я увидела ту же тихую грусть и страх потери. В глазах отца — понимание. Он первый надел этот обруч. Анастасия долго рассматривала вставку из яшмы, а потом надела обруч на запястье правой руки над локтем, подкатала рукав рубахи, чтобы скрыть его.

Дальше я рассказал им о моём последующем завтра утреннем и вечернем монтаже на крыше: небольшой, плоский, тёмный и неприметный для глаз посторонних мановый «ветряк» (последней модели из моих экспериментов) и о том, что размещу замаскированное хранилище маны за печью. На нем сверху была небольшая плитка, на которую им следовало раз в месяц класть обручи на ночь, чтобы подзарядить.

— Вы можете класть свои перстни и обручи туда на ночь, раз-два в месяц, чтобы поддерживать работоспособность артефактов. Я проверил: этого точно будет достаточно. Но, пожалуйста, это факт тоже надо скрывать ото всех.

Степан и Анастасия молча кивнули: они понимали серьёзность. Их лица выражали тревогу и скорбь, но не упрёк.

И тут Аня положила свою ложку на стол со звонким стуком. Все обернулись к ней. Её лицо было бесстрастным, но глаза горели.

— Меня, если что, не спрашивают? — её голос был низким, но полным решимости. Она подняла на меня свой взгляд. — Куда ты — туда и я.

Несмотря на все уговоры родителей, мои попытки представить, как опасно это будет для неё, она вновь была непреклонна и твёрдо заявляла, что не будет, не сможет просто сидеть и ждать, надеясь на лучшее.

— Мои навыки охоты, выживания и стрельбы из лука гораздо выше твоих, — отрезала она сухо. — я точно не буду обузой.

Она говорила уже не как обиженная девочка, а как опытный, рациональный человек, взвешивающий свои возможности. Я смотрел на неё и видел в её глазах не просто упрямство.

Аня была права: её навыки и многие параметры, благодаря моим артефактам, постоянным тренировкам у Тараса и самостоятельным походам в лес, действительно были гораздо выше моих: возможно, я был сильнее в ближнем бою, в магии, ловок в кузнице, но в лесу, в дикой природе, на долгой опасной дороге я всё ещё, по сути, беспомощен.

Если бы мы были группой авантюристов, то я был бы в роли отвлекающего авангарда, а она разящего арьергарда. Я бы мог ваять для нее различные артефакты, а она помогала бы мне добывать ресурсы и разные нужные вещи. Да и в дороге не было бы так опасно и тоскливо одному. Мы действительно могли стать надёжной командой.

Родители пытались возражать, но Аня была непоколебима. Да и Степан, посмотрев на Аню, на её упорный, почти металлический взгляд, вздохнул и опустил голову:

— Ты всё-таки в отца, девочка. Упёртая, как скала. Ладно, иди, но если что-то случится…

— Мы будем держаться вместе, — быстро ответила Аня. — Мы не будем безрассудными.

Вопрос «куда?» повис в воздухе. На него ответа пока не было. Для этого нужно было дождаться купца Василия.

План ухода из Зорени был, но направление оставалось туманным. Я знал, что есть как минимум два портала, ведущие к соседним осколкам: один из них был на юго-западе, в сторону Глыбограда, второй — куда-то на север, в ещё более холодный, суровый мир. С тех пор, как я родился в Зорене, мне было привычно, что «юг» означал тёплое направление, а «север» — холодное, ну, это, как и в моём прошлом, но там то была одна планета (и я жил в северном ее полушарии), а не многочисленные парящие в чем-то плоские миры. Но пока что, как местные определили для себя другие стороны света, меня особо и не интересовало: мне было не до того.