Тишина ночи в селе была разорвана на куски: шум, короткие крики, заглушённое лязганье металла по дереву, треск стекла и, наконец, та самая ослепляющая вспышка бордово-красного света — всё это вырвалось из окон дома Громовых, как сигнал бедствия.

В ближайших домах зажглись огоньки, послышались испуганные голоса, хлопали двери. Через несколько минут к нашему порогу уже прибежали первые соседи: мужики с топорами и вилами, жёны с испуганными лицами, дети, выглядывающие из-за спин.

Катерина Быстрая, не теряя ни секунды, уже давно сделала сое дело. Ножом срезав шнурки с её собственных сапог и разорвав на полосы простыни, она быстро и профессионально обездвижила всех троих наёмников. Сначала невзрачную женщину, закрепляя её раненые руки в согнутом положении, чтобы минимизировать кровопотерю, а затем связав её ноги. Затем жилистого мужчину со стилетами, который всё ещё приходил в себя после удара Катерины, и, наконец, грузного бугая. Она нашла в небольшом кожаной сумке женщины целую коллекцию пузырьков. Катя определила нужные и подала парочку моей маме с Аней.

Анастасия, пересилив дрожь, с Аней оказала первую помощь пострадавшим противникам. Они остановили кровотечение у борова и девушки, туго перетянув рану выше порезов, обработали рану. Как оказалось, некоторые из эликсиров нападавшей оказались целебными, их осторожно капнули на раны.

Я же стоял, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за мамой. Она была бледной, но спокойной. На ней не было даже царапины: лишь небольшое покраснение от давления кинжала на руке. Но вот с подаренным кулоном была беда: бордовая яшма, ещё недавно сиявшая изнутри светом, была испорчена: сквозь её поверхность шла глубокая трещина, рассекающая камень почти пополам, камень казался теперь обычным булыжником.

Именно в этот момент к дому подошла основная толпа во главе со старостой Ефимом. Старик, опираясь на палку, смотрел на перевязанных и связанных незнакомцев, на кровь на полу, на оружие, на наши бледные, но целые лица.

— Громовы? Что за безобразие тут у вас творится? — спросил он, но в его голосе было больше тревоги, чем гнева.

Катерина Быстрая, вытерев окровавленные руки о тряпку, шагнула вперёд. Её лицо было серьёзным, профессиональным.

— Ночное нападение, Ефим Иванович: наёмники. Цель — вероятно, грабёж или похищение.

Её короткий отчёт, подкреплённый самой ситуацией, не оставлял сомнений. Староста покрутил головой, цыкнул и тут же начал отдавать распоряжения. Зорень была маленькой деревней, но порядок тут знали.

— Своих стражников организуем: до утра по трое, сменяться будут. Под изолятор… Пусть будет пустой хлев у Прокопа, он крепкий. Туда их! Максим, ты с мужиками переносишь. Осторожно!

Ополчение из деревенских мужиков, уже вооружившись кто чем, взяли под контроль пленников. Их грубо, но не жестоко, подняли и поволокли прочь, в ночь.

Катерина, кивнув Ефиму, пошла вместе с ними: её присутствие было необходимо, чтобы следить за пленниками и координировать действия стражников, которым нечасто приходилось иметь дело с такими «гостями». Волки и гоблины — это одно, а профессиональные наймиты из темной изнанки нашего мира — это совсем другое.

Степан тоже присоединился к группе. За ним пошёл и охотник Тарас, появившийся почти беззвучно, словно из самой темноты с луком в руках.

Я остался на пороге, рядом с Аней. Мы смотрели, как огни факелов удалялись в сторону хлева Прокопа. В доме остались только мы, мама, да следы недавней схватки: сломанная мебель, стрелы в стенах, пятна на полу и потухший, треснувший кулон на шее Анастасии.

Воздух пах пылью, кровью, дымом и… неясным, тяжёлым предчувствием. Неприятности только начинались. Сейчас их связали и заперли в хлеву. Но что будет завтра? Кто эти люди? Кто их послал? И главное — придут ли другие?

Я взглянул на свои руки, на бронзовые перстни, которые чуть не стали добычей для чужаков. Они всё ещё были на моих пальцах, но теперь ощущались не как инструменты или украшения, а как клеймо, как мишень и источник опасности для моих близких.

Зорень перестал быть тихой безопасной гаванью. Первые волны из большого, жестокого мира докатились и сюда. И мне нужно было предпринять меры.

Следующим ранним утром мама молча сидела на лавке, обернувшись лицом к свету, её руки лежали на коленях. Мне тоже не спалось, потому я заметил ее и подсел рядом.

— Мам… можно кулон?

Она вздрогнула, словно вынырнув из глубины раздумий, а затем медленно подняла руку к шее и аккуратно расстегнула застёжку. Бронзовая цепочка мягко легла ей на ладонь. Она передала мне свой оберег не как сломанную вещь, а как что-то хрупкое и ценное.

Я держал его на ладони. Ажурная бронзовая оправа в форме бутона всё ещё была красивой. Но камень… Бордовая яшма, некогда глубокая и сияющая изнутри рубиновым отсветом, была мёртвой. Прямая трещина прошла от края до края, разделив камень пополам: матовая, тусклая поверхность, как у любой речной гальки. Чудо уже то, что он как-то держался и не разлетелся на мелкие осколки.

Я достал из кармана свою магически лупу, поднеся её близко к треснувшей яшме и присмотрелся: ничего. Ни малейшего намёка на энергетическую вибрацию в материале, на те самые узоры и символы, что были мной вживлены. Метка зачарования «+3 к здоровью», полностью стёрлась, как и метки на звеньях цепочки: не потускнели, не ослабли, а именно стёрлись.

Я сделал выводы и опустил лупу.

— Он сработал, мам, — сказал я тихо. — Ты была ранена? Порезана? Нет. Потому что кулон забрал весь удар на себя, помнишь ту вспышку? Оберег отдал всю свою магию, чтобы защитить тебя. Он сделал то, для чего был создан.

Она кивнула, точно и так это знала, и медленно протянула руку, я положил кулон ей на ладонь. Мама обхватила ажурную оправу пальцами, её большой палец осторожно провёл по трещине на камне, не давя, просто трогая, как будто проверяя, что он всё ещё здесь. Анастасия подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах была странная смесь: огромная благодарность и тихая, глубокая грусть, как будто она прощалась не с вещью, а с живым существом.

— Я хочу оставить его, — сказала она решительно. — Пусть теперь он и не магический, но все равно мне дорог, — её голос прозвучал хрипловато, но чётко. — Потому что ты сделал его для меня. — Она сжала кулон в ладони и прижала к груди.

Я не стал настаивать: не стал говорить, что сделаю новый: лучше, сильнее. Потому что: это не про магическую мощь, это про нечто иное. Этот потухший, треснувший камень в бронзовой оправе теперь сам по себе был артефактом: артефактом памяти и любви. Маме это было нужно, таким, какое оно есть.

Я просто крепко обнял её. Потом отпустил и отошёл. Мама улыбнулась мне, и мы вместе направились к подтягивающейся Ане: готовить завтрак.

Игру света и тьмы разрывали вязаные тени: мерцающее пламя огарка, дрожащего, как замерзший птенец на столе посреди комнаты, наполовину выжженный, наполовину закопчённый, но всё ещё живой. Помещение было скорее логовищем, нежели кабинетом: низкий потолок, подпираемый массивными закопчёнными балками: пахло затхлой влагой, старым дымом, гнилью и металлом. Грязь покрывала полы толстым слоем утрамбованной, засохшей налетами грязи. У одной стены был штабель пустых бочек и ящиков, у другой стоял грубо сколоченный стол, заваленный перевязанными свитками, картами, бутылями с мутной жидкостью и тем, что напоминало инструменты для пыток (или просто странные орудия быта). На одной стене висел почерневший щит с потрескавшейся кожей, на другой портрет какого-то давно забытого разбойника. Помещение было без окон: единственный источник воздуха и света — это дверь в дальней стене и узкая отдушина под потолком. Здесь, в одном из самых гнилых подвалов района Ржавых Ключей в Аргонисе, размещался штаб банды «Ворона».