В это гнездо вошёл Варфоломей. Он был одет в лохмотья: грязную, пропитанную запахом дешевого табака и пота, холщовую робу с дырами на локтях. На ногах — стоптанные сапоги, на голове — потрёпанный капюшон, который скрывал его лицо. Но под робой угадывалась крепкая, жилистая фигура, а в движениях не было ни капли неуверенности или робости. Это был человек привыкший к своей коже и к своему оружию.

За столом, освещённый желтоватым светом огарка, сидел мужчина. Лидер «Ворона», его звали Корвин. Мужчине было лет под пятьдесят, широкоплечий, с бычьей шеей, и шрамом, пересекающим всё левое веко и спускающимся до самой щеки. Сам глаз под шрамом был мутно-белым, слепым. Правый же глаз, тёмный как уголь, смотрел на мир с холодной, циничной внимательностью. Коротко остриженные волосы были седыми и жёсткими, как проволока. На лице виднелась щетина: серая от многолетней грязи и пота. Он был одет в простую кожаную куртку, под которой виднелась потёртая кольчуга. На столе перед ним лежал тяжёлый, широкий клинок в простых ножнах.

Варфоломей остановился у стола, не снимая капюшона.

— Вестей нет от твоих щенков? — Его голос был низким, хриплым, будто простуженным от вечного нахождения в сырости.

Корвин не поднял головы, продолжая изучать какой-то нерасшифрованный свиток.

— Рано. — ответил он коротко, его голос был грубым и отрывистым, как скрежет камня по камню. — Послал трёх… двух опытных ветеранов нашего нелегкого дела и ещё одного в помощь. Они не подведут. Купец — максимум средней руки. Деревня — дыра, никакой серьезной охраны. Неделя, две — вернутся с информацией или даже с мастером: живым. Не стоит особо волноваться.

— В этот раз, мой хозяин немного волнуется, для него это немного личное, — сказал Варфоломей без всякой любезности. — Он просто попросил уточнить, на всякий пожарный случай, и напомнить, что всегда хорошо платит за результаты.

Корвин наконец поднял свой единственный живой глаз и уставился на Варфоломея: взгляд был тяжёлым, полным скрытой угрозы.

— Я не забываю, кто и сколько мне платит либо должен. — Он откинулся на спинку своего грубого стула, скрипнув кожаным доспехом. — Когда будет что-то — сам пришлю весточку. Тогда и приходи, а сейчас ты лишь мешаешь мне работать.

Его тон не оставлял сомнений: разговор окончен. Варфоломей молча кивнул, развернулся и вышел из подвала, скрывшись в тёмном, вонючем коридоре.

Корвин проводил его взглядом, потом хмыкнул и вернулся к своим бумагам. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, перебирали свитки. Но в глубине его единственного глаза что-то мелькнуло: не тревога, нет — скорее раздражение. Эти избалованные дворяне, вечно торопятся, вечно требуют и вытирают о них ноги. Хотя этот обычно был терпеливее и сноснее остальных. Что как будто не понимают, что настоящее дело требует времени, терпения и тишины. Его люди профессионалы — Игла и Тишина лучшие в своём деле. Крот — нужная тупая сила, не более: плюс, опыта поднаберется, да и тут не будет раздражать хоть какое-то время своим присутствием. Вместе они справятся. И тогда, когда они вернутся с нужными ответами, он выбьет из своего загадочного нанимателя все вплоть до четвертинки медяка. А пока — ждать и следить, чтобы никто не совал нос в его дела.

В подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огарка и далёким эхом шагов Варфоломея, удаляющегося в лабиринте Ржавых Ключей.

Прошлая ночь в Зорене была долгой и тревожной. Катерина Быстрая провела её в тёмном, продуваемом хлеву у Прокопа, где под надзором трёх ополченцев с топорами и копьями сидели трое пленных: её работа была тихой, методичной и без лишнего, сумасшедшего жестокости.

Она начала с простого: имена. Псевдонимы, как и полагается в их ремесле: Игла (жилистый мужчина), Тишина (невзрачная женщина) и Крот (массивный детина). Угрозы и уговоры дальше не действовали. Два профессионала, Игла и Тишина молчали, как камни.

Но вот Крот был другим. Он с самого начала хвастался, угрожал: «я племянник босса из Ржавых Ключей, вы все пожалеете!», пускал слюни и матерился. Катерина слушала его поток грязи с бесстрастным лицом, а потом медленно, не спеша, вытащила один из своих тонких кинжалов.

Ополченцы, стоящие у входа, переглянулись, но не вмешивались.

Катерина просто взяла и зафиксировала его руку, а далее с небольшим усилием последовал один точный, короткий удар острой стали под край ногтя на мизинце.

Крот закричал так, как будто ему перерезали самое дорогое для мужчины: в его глазах отразилось не только дикая боль, но и животный страх. В отличие от его товарищей, он не был закалённым, готовым терпеть страдания, профессионалом. Он был лишь тупым, слабым, пустым болтуном, грубой силой и, возможно, мозолью на глазах своего дяди.

— Всё, всё! Я скажу! Только остановись! — завыл он, и слова понеслись из него, как гной из вскрытого нарыва.

Он рассказал всё, что знал: название их банды («Ворона»), цель их визита (выяснить источник магических бронзовых перстней), их наниматель (неизвестный дворянин из Аргониса, говорил через третьих лиц, платил хорошо) и их план: нейтрализовать Катерину, допросить семью Громовых, выяснить тайну, взять мастера или хотя бы кольца с информацией. Но на этом полезная информация закончилась. Крот не знал имени нанимателя, не знал деталей, не знал, кто ещё мог быть в курсе. Он был всего лишь тупым исполнителем.

Что же, это было понятно сразу, либо же из него вышел бы просто превосходный лицедел (актёр). Она вытащила лезвие, вытерла его о его же рубаху и отошла в сторону. Крот сидел, рыдая и сжимая окровавленный палец, униженный и напуганный, а его «товарищи» смотрели на него с таким откровенным презрением, что, казалось, готовы были плюнуть ему в лицо.

Работа была закончена. Ценные сведения были минимальны, но всё же это лучше, чем ничего.

Утром, когда первый проблеск розоватого света начал окрашивать край неба, а центральный кристалл на монолите медленно переходил от ночного сияния к дневному золоту, Катерина вышла из хлева и направилась к дому Громовых.

Она выглядела усталой, но спокойной. Одежда на ней была в пыли и темных пятнах, но не настолько, как у сидельцев клетки. Она встретила Степана у крыльца и коротко доложила о результатах. А он пригласил её позавтракать с нами.

Теперь предстояло решить, что делать с пленниками. Катерина была «законопослушным» авантюристом (насколько это вообще возможно в их мире). Она настаивала на том, чтобы сдать их властям в Аргонисе. Не только из чувства справедливости, не только для получения награды за поимку опасных преступников, но и потому, что у стражников в столице были свои методы допроса. Возможно, они смогли бы вытащить из Иглы и Тишины больше: имена, связи, конкретные детали.

Это была морока, долгая и хлопотная: найти охрану, организовать эту группу сопровождения, снарядить повозку и лошадей на путь туда и обратно. Но альтернатива — оставить их здесь, под «присмотром» деревенских — может быть, была ещё хуже. Пару напряженных дней пути под присмотром вооруженного отряда, либо же как минимум целый месяц круглосуточной посменной охраны. Где больше шансов, что люди потеряют бдительность, допустят оплошность или преступники найдут лазейку?

Сегодня утром старейшина Ефим начал писать официальное письмо властям с просьбой принять преступников и разобраться. Повозку и лошадей обещали выделить за счёт общины. Кого-то из ополченцев: троих-четверых мужиков, готовых на такой поход. Из опытных воинов же вызвался Тарас, у самой Екатерины свое задание тут, и оно еще не закончилось.

Слухи о мне уже пошли. Безопасность моего дома, моей семьи и моего ремесла теперь зависела не только от толстых стен и крепких дверей, но и от бдительности соседей, от готовности старейшины действовать, от лояльности и решимости таких людей, как Тарас и Катерина. Опасность с каждым днем будет лишь возрастать. Слишком ненадежно и хлипко, слишком много факторов и шансов на то, что в итоге кто-то должен будет пострадать. Моя семья — это самое дорогое, что есть у меня в этих мирах и это же и самая большая моя слабость. Все-таки, мне на самом деле далеко не 12 лет: пора принимать нелегкие решения.