Так что теперь, с этой огромной внешней батареей, я мог позволить себе нанести все семь рун на клинок за раз. Я продумал каждую из них, учитывая мои ограничения и возможности, а также ранее приятые решения. В связи именно со всем этим, я подумал, что мой меч должен был быть посвящен Ангберу, богу Огня и Кузнецов.

Первая и вторая руны (у самого основания клинка) несли одно и то же зачарование: родство со стихией огня +1 для носителя. Вместе с моим кулоном уже получалось целых +3.

Третья же руна была другой: она давала самому клинку защиту от стихии огня +3. Это была мера, чтобы клинок сам не пострадал от высоких температур.

Четвёртая и пятая руны (ближе к центру): добавляли в сумме +40 к максимальной мане владельца. Это был дополнительный боевой аккумулятор, помимо «кольчуги».

Шестая руна была духовным генератором, а вернее даже насосом, что выкачивал ману с окружающей среды: она давала +5 единиц восстановление маны в час. Это обеспечивало медленную, но постоянную подпитку внутреннего запаса, чтобы клинок не был полностью зависим от внешних источников.

Седьмая руна дублировала шестую, доводя мановую регенерацию до целых 10 единиц в час.

Руны на мече — это были уже совсем другие, сложные метки: каждая из них требовала высочайшей сосредоточенности и колоссальных затрат маны. К концу процесса я был истощён и весь в поту, но в моих руках лежало уже настоящее могущественное зачарованное оружие, артефакт что я назвал: «Клинок Ангбера (Мк I)».

Однако даже сейчас останавливаться было рано, за оставшееся время я должен выжать максимум из своей кузни и моих достижений в этом месте. Мама, Аня и я: мы взяли толстую, дублёную кожу и сделали мне пару надёжных наручей. Внутри, между слоями кожи я вшил тонкие пластинки из бронзы, на которых были нанесены простые защитные метки: в сумме дающих защиту от огня +8. Это тоже была колоссальная сумма маны, но с использованием моего внешнего аккумулятора задача стала выполнимой.

А ещё я попросил маму и Аню помочь сшить для моего меча особые ножны, со скрытыми медными вставками внутри. Они были не просто кожаным чехлом, а, естественно, предметом зачарованным меткой, что примерно звучала как: «Восстановление прочности покоящегося оружия +1 единица в час». Эти чары должна была постепенно «залечивать» микроскопические повреждения на лезвии за счет духа, которые могли накапливаться при даже обычной носке и использовании. На эту руну ушло много маны, но результат, я надеялся, должен был оправдать средства.

Всё это снаряжение: наручи и ножны, содержало в себе не только зачарования и обычный металл, но и дополнительные миниатюрные, скрытые бронзовые элементы — те самые «заплатки». Это были мои собственные мини-генераторы или мини-аккумуляторы, гораздо менее эффективные, чем полноценные диски на крыше, но способные медленно накапливать и отдавать ману для поддержания лёгких чаров. Пускай ничто не вечно, однако я надеялся, они хорошо и долго прослужат мне: помогут в долгих походах и странствиях по мирам-осколкам.

Время до отъезда текло неспешной рекой тёплых, долгих летних дней. Кристалл на монолите медленно переходил из утреннего румяного оттенка в ярко-жёлтый, ослепительный, горячий, наполнявший Зорень сухим теплом.

Разумеется, я не все время проводил безвылазно вблизи своих горнов. Любые свободные от подготовки к отъезду минуты я старался проводить с родными. В эти дни, как и прежде, я окунулся в привычный, уютный мир семейных забот и простых радостей: это была моя отдушина и одновременно возможность подарить себе и им пару минут радостного покоя и мирной повседневности.

С отцом Степаном я помогал по домашнему хозяйству: ремонтировали крышу сарая, где подтекало после прошлогодних дождей, укрепляли забор, чинили старый плуг для соседа. Степан с гордостью демонстрировал силу серебряного перстня, который я подарил ему: плетя новую изгородь, он поднимал и устанавливал тяжёлые дубовые колья почти одной рукой без особых усилий. Но чаще всего мы просто работали молча, плечом к плечу, находя в этой совместной работе особое понимание. Отец иногда бросал на меня косой взгляд, будто видя в моих руках нечто большее, чем просто упорство сына, но ничего не говорил, лишь хвалил за усердие.

С мамой Анастасией время проводилось за другими вещами: я помогал ей натаскать воды из колодца, колоть дрова для печи, чистить и резал овощи, мыть крупу для супа. Она всё ещё носила на шее тот самый кулон с треснувшей яшмой, касаясь его кончиками пальцев в минуты задумчивости. Вечером мы часто сидели вместе на лавке у крыльца, просто молча, глядя на закат, слушая вечерние голоса птиц и треск сухих веток в очаге. Эти моменты безмолвного единства были бесценны: они наполняли меня силой и напоминали, что именно я защищаю.

Однако самые насыщенные часы я проводил с Аней. Она словно ещё раз преобразилась с тех пор, как начала учиться. Те лесные походы с Тарасом раскрыли в ней что-то первобытное и талантливое. Мы ходили в лес практически каждый день, когда это было возможно по моему плотному графику, особенно теперь, когда снег сошёл и слякоть окончательно обсохла.

Мы занимались всем, чем могла наградить окружающая нас природа: с весны собирали первые побеги и дикий лук, потом пошли грибы, вроде бы: подберёзовики, подосиновики, позднее грузди и рыжики. Аня замечала их с невероятной точностью, даже под слоем прошлогодней листвы: её зрение, усиленное кольцами, было невероятно острым. Она уже научилась различать съедобные от ядовитых не только по виду, но и по едва уловимым запахам и даже по окружению: какая трава вокруг растёт и так далее. Она могла определить, что именно здесь проходило стадо косуль, по следам на земле и по обгрызенным почкам.

Приходило и время ягод: земляники, черники, малины, брусники. Мы ходили с корзинками и собирали их, иногда по пояс в папоротнике, а где-то и вовсе пробирались через густые заросли. Я был там больше в роли вьючного мула: нёс тяжёлые сумки, корзины, припасы, обеспечивал тыл, пока Аня вела нас по тропинкам. Еще бывало мы брали с собой небольшие корзинки для хвороста и сухих веток, чтобы пополнить запасы дров для печи или для моих горнов.

Иногда мы брали простые удочки, которые Аня сделала сама, из гибких ивовых прутьев, ниток и крючков, выкованных у меня в кузне. Мы ходили на отдалённый затон реки, где вода была тихой и не было опасных следов вокруг. Там мы ловили рыбу: окуней, плотву, а иногда и небольших щук. Аня была очень терпеливой и тихой: она могла подолгу сидеть на берегу, едва дыша, не шевелясь, пока рыба не клюнет. Хотя в этом девственном (относительно моего прошлого) мире, рыбы тут было полно. Моя же роль была больше в том, чтобы разжечь костёр и приготовить улов на углях: это у меня получалось лучше, особенно с моим огненным даром. Первый раз это было настоящее шоу, когда я пафосно вытащил свой огненный меч из ножен, направил его в центр пирамидки из хвороста и поджег одной своей волей: девочка была в восторге.

Истинное свое искусство Аня показала на охоте. С луком Тараса, который он ей подарил, она достигла уровня, поражавшего даже опытных охотников (они не могли поверить, что все это делает всего лишь пятнадцатилетняя дама). Мы часто ходили на зайцев и птицу. Аня могла выследить зайца-беляка по едва заметным следам на рыхлой земле, подойти к нему на расстояние выстрела, затаив дыхание и почти слившись с окружающей средой. Её выстрелы были точными и быстрыми: она предпочитала стрелять в голову, чтобы не портить шкурку (сразу вспомнил нашу первую вылазку с местным Егерем этой зимой). Я восхищённо наблюдал за ней: её движения были плавными, точными, экономичными. Она уже давно определила все тропы и участки леса, где обитали потенциально опасные хищники: стаи серых волков, свирепые вепри и медведи. Она знала, где могли находиться их логова и «гнёзда» гоблинов и тщательно избегала этих мест, меняя маршруты. Это было не просто знание теории от Тараса: это уже было глубокое, интуитивное понимание леса, как собственной ладони.