— Это… тот самый камень? — прошептала она.

— Тот самый, — подтвердил я. — Для зоркости.

Потом я объяснил: спокойно, без пафоса:

— Этот, — я указал на красный, — добавит тебе силы, чтобы лук натягивать было легче, чтобы рюкзак не тяготил. Этот, — на жёлтый, — ловкости, чтобы двигаться тише, стрелять точнее, уворачиваться, если не дай все боги придется. А этот — выносливости, чтобы не выдыхалась в долгом походе. А заколка… она должна помочь тебе видеть то, что скрыто: заметить след, угрозу, интересный камень издалека.

Родители молчали. Мама смотрела то на подарки, то на меня, и в её глазах боролись гордость и материнская тревога. Отец оценивающе кивнул: он понимал практическую ценность.

Аня же не стала ждать. Она тут же надела перстни: красный на указательный палец правой руки, жёлтый — на средний, зелёный — на безымянный. Бронза, тёплая от рук, плотно села на её пальцы. Заколку она аккуратно вплела в косу у виска. Синий камень мерцал в её волосах, как крошечная забытая звёздочка.

И сразу же произошло еле заметное глазу: её осанка точно слегка изменилась. Она не стала мускулистой великаншей, но её плечи распрямились будто сами собой, движение стало чуть более собранным, уверенным. Она подняла взгляд, и её глаза, всегда внимательные, стали казаться ещё более проницательными, будто она видела не только предметы, но и их суть, тени, отблески.

— Я… я чувствую, — сказала она, сжимая и разжимая кулак, глядя на него с изумлением. — Как будто… лёгкость какая-то в теле.

Потом она встала, подошла к тяжёленному дубовому сундуку, который обычно сдвигала с трудом. Взялась за железную скобу, наклонилась и приподняла его край на пару вершков от пола, прежде чем осторожно опустить. Её глаза расширились от изумления.

— Раньше… даже не шелохнулся бы так легко, — выдохнула она.

— Не переусердствуй сначала, — предупредил я. — Телу нужно привыкнуть к новым возможностям и не снимай, особенно когда мы будем за пределами деревни.

— Ни за что не сниму, — твёрдо пообещала она, касаясь пальцами заколки. Её взгляд упал на меня, и в нём была не только благодарность, но и твёрдая решимость. — Спасибо, Яр. Теперь… теперь я действительно смогу помогать, по-настоящему.

Вечером, когда за окном стемнело и зажгли лучину, мы продолжили праздник. Мама вынесла пирог — румяный, с яблочной начинкой и мёдом. Аня, уже привыкнув к новым ощущениям, сияла тихой, глубокой радостью. Она не хвасталась, не демонстрировала силу, девочка просто чувствовала себя иной: более крепкой, более готовой к тому, что приготовил мир.

Это был не просто день рождения, это была своеобразная инициация. Граница, после которой наша маленькая команда из любопытного мальчика и упрямой девочки превращалась в нечто большее: в союз, где у каждого была своя роль, усиленная не только волей, но и магией моего чародейского ремесла.

Апрель уплыл днями, насыщенными до предела, каждый из которых был отмечен своим ритмом, своим трудом и тихим, упорным ростом.

Для Ани это было время полного погружения в мир охотников и собирателей, который открыл перед ней Тарас. Её тренировки перестали быть просто уроками — они стали её новой жизнью. С рассвета и до позднего вечера, выполнив домашние обязанности, она уходила к охотнику на опушку. Я иногда наблюдал за ними издалека: вначале егерь, скупо жестикулируя, показывал что-то на земле, объясняя повадки зверя или устройство новой ловушки. Потом Аня повторяла: её движения поначалу были скованными, неуверенными, но с каждым днём становились точнее и плавнее.

Она училась не просто движениям — она училась состоянию. Состоянию полного слияния с лесом. Дышать так, чтобы пар не стелился столбом. Ступать так, чтобы не хрустела ветка. Видеть не отдельные деревья, а картину: где тень ложится неестественно, где след слишком свеж. Слушать, где птицы неожиданно замолчали или наоборот. Её восприятие, и без того обострённое подаренными кольцами, теперь работало в тандеме с этим знанием, превращая её из наблюдателя в настоящего охотника.

Прогресс был ошеломляющим. К концу месяца Тарас, человек не склонный к похвалам, лишь качал головой и хрипел:

— Упрямая. Да с такими глазами да выдержкой… из тебя отменный стрелок и лесник выйдет.

И в доказательство своих слов однажды вечером вручил ей лук. Не игрушечный/тренировочный, а настоящий, хоть и старый, композитный — собранный из разных пород дерева для гибкости и мощи, потемневший от времени и рук. Небольшой, словно подогнанный под её рост и силу. Вместе с луком он отдал колчан с двумя дюжинами стрел: часть с грубыми, но острыми каменными наконечниками для тренировки и охоты на мелкую дичь, часть — с отточенными костяными, уже для чего-то посерьёзнее.

Я же, усвоив азы (как читать основные следы, как двигаться более-менее бесшумно, как разводить костёр), постепенно отошёл от ежедневных тренировок. Моя дорога вела в другую сторону. Пока Аня оттачивала своё тело и рефлексы, я копался в магии вещей.

Весь накопленный за месяц лом, вся добытая с Аней руда (мы вновь прошлись по речке, ведь снег уже растаял и ничего не скрывал), медяки, выменянные у соседей, — всё это отправилось в тигель. Процесс стал почти медитативным: раздуть меха, наблюдать, как металл плавится и сливается в однородную, сияющую массу, разлить по формам. Я вновь отливал десятки мелких, тонких колец. Каждое кольцо я потом часами шлифовал, полировал до зеркального блеска, а после наносил метку. Не сложную, не уникальную, а простую, как гвоздь и всю ту же: «+4 к максимуму маны» или «+1 к восстановлению маны в час». Рутина, доведённая до автоматизма.

К концу апреля у меня набралась внушительная коллекция, что я вплёл в свою «кольчугу». Надев всё это под одежду, я почувствовал привычный, но возросший до невероятного уровня гул энергии внутри. Мысленно прикинув, я оценил свое приобретение примерно в «+400 к максимуму маны» и «+50 к её восстановлению в час». Примерным потому, что на больших числах я стал замечать некоторое несоответствие теории и практики, но отбросим пока эти мысли в сторону. Это был уже не резерв — это был небольшой резервуар, готовый питать самые смелые эксперименты. И зрел новый эксперимент, к которому я уже был готов.

Наши с Аней дальнейшие вылазки к речке, уже освобождённой ото льда и снега, принесли последний богатый урожай (мы обследовали уже всю 'безопасную зону). По итогу: я с сестрой намыл приличное количество тяжёлого, зеленоватого халькопирита и тёмно-серого касситерита. Медную руду я уже давно заворачивал в два слоя тряпок, один из которых был влажный. Таким образом, при наличии влажной тряпки на лице в виде марли, вред для здоровья удалось минимизировать. Переплавка прошла без сучка без задоринки: опыт и мощные магические перстни делали своё дело. У меня оказалось достаточно чистого металла для нового амбициозного проекта.

Я давно размышлял о стихийной магии. Из них самой универсальной, разрушительной и, что важно, психологически эффективной был огонь. Дикий зверь, гоблин, да что уж там, даже разумный противник — все они на генетическом или подсознательном уровне боятся пламени. Огонь — это свет в темноте, тепло в стужу, оружие и инструмент. Но как подступиться к нему с моим даром было неочевидно.

Я пробовал экспериментировать на других понятиях да вещах и в итоге понял: моя магия (дар) работала с предметами, давая им так-сказать определенные свойства, но не вкладывала в носителя знание заклинаний или какие-либо иные познания. Отец, к примеру, уже знал свое ремесло, новых знаний мой перстень ему не дал, но усилил понимание и чувства в этой области.

А что, если я мог попробовать обойти это ограничение? Что если создать предмет, усиливающий не конкретное заклинание, а саму врождённую предрасположенность, сродство носителя со стихией?

Идея была рискованной, к тому же, у меня не то, чтобы не было склонностям к стихиям, по заявлению странствующего мага, у меня не было абсолютно никакой предрасположенности к магии в общем, как к понятию. Однако, не зря же я так долго, рискованно и усиленно тренировался со своим даром?