Январь медленно полз к середине. В моей «мастерской» пахло сырым деревом, металлической пылью и едва уловимым сладковатым запахом горящего угля. Я сидел за своим верстаком, сколоченным из толстых сосновых досок, и снова надел на палец перстень с меткой «восприятие +2». Мир вокруг не изменился визуально, но стал четче. Шорох мыши за стеной стал отчётливее, неравномерное потрескивание углей в печурке сложилось в понятный ритм: один уголек вот-вот рассыплется. Я чувствовал текстуру дерева под пальцами не просто как шершавость, а как сложный рельеф со сколами, волокнами, участками разной плотности.

Передо мной лежали трофеи нашей вылазки. Свинцово-серый камень: тяжёлый и холодный, будто вобравший в себя всю январскую стужу. И россыпь халькопирита — эти обманчиво красивые, переливающиеся зелёным и золотом камушки, которые на деле были всего лишь рудой, нуждавшейся в жестоком обращении.

Я разбил жеоды и почти во всех меня ждала пустота и разочарование, но в одном я нашел оксид железа, кажется гематит, а в другом, что более важно оксид меди: куприт. К сожалению железо я не смогу расплавить в своей примитивной печи, а вот куприт — иное дело.

Если бы не трактат, подаренный семьёй, с подобными описаниями и иллюстрациями, то я бы до сих пор тыкался вслепую. Но теперь, листая пожелтевшие страницы при свете жирника, я находил схемы, похожие на мою печь, описания процессов, названия. «Касситерит… встречается в виде тяжёлых тёмных зерен или жил… требует обогащения… плавится при сравнительно невысокой температуре…» Так вот ты какой. И «Халькопирит… медный колчедан… перед плавкой требует обжига для удаления серы… иначе ядовитый дым…»

Теория теорией, но пора было переходить к практике. Моя «доменная печь» в углу участка «мастерской», сложенная из саманных кирпичей, смотрелась убого на фоне аккуратных гравюр в книге, но она была моей. Я взял свинцово-серый камень — потенциальный касситерит и завернул его в толстый холщовый лоскут. Затем, вооружившись небольшим, но тяжёлым молотом-кирочкой, принялся за дело.

Удар. Глухой, сухой стук, не такой звонкий, как по металлу. Ещё удар: камень не хотел поддаваться.

«Возможно, надо сделать кольца и на силу…»

Третий удар с оттяжкой, и он наконец раскололся по скрытой трещине, обнажив зернистую, чуть более светлую внутренность. Я продолжил дробить, превращая кусок в груду мелкой крошки и пыли. Под перстнем восприятия я улавливал мельчайшие различия в звуке при ударе по разным участкам: где-то камень был плотнее, где-то рыхлее. Пыль, горьковатая на вкус, вставала столбом в неподвижном воздухе мастерской.

С халькопиритом было проще: он был более хрупким. Но трактат предупреждал: «При дроблении избегай вдыхания пыли, ибо она есть яд для лёгких и духа». Я наскоро смастерил повязку на лицо из влажной тряпки, +еще одной на всякий случай и работал, завернув руду в другую ткань. Жеод куприта был также безжалостно разбит в труху.

Подготовленную массу я засыпал в глиняные тигли. Для касситерита — один, для халькопирита — другой. Уголь в печи уже раскочегарился до нужного, по моим прикидкам: жара не бело-ослепительного, как для стали, а тускло-оранжевого, почти вишнёвого. Жар был плотный, волнами исходивший из открытого устья печи, заставлявший морщиться даже привыкшую кожу лица. Я поставил тигли внутрь, аккуратно подцепив их длинными железными щипцами, и закрыл заслонку. Теперь надо было ждать. И надеяться, что мои расчёты с температурой и количеством угля верны.

В этот момент явилась Аня. Она стояла, закутанная в большой мамин платок, с которого стекали капельки талого снега.

— Яр, обед. Щи сварились, да и хлеб только из печи, — сказала она, её голос прозвучал особенно чётко в тишине, нарушаемой только гулом печи.

Затем её взгляд упал на печь, на разложенные инструменты, на открытый трактат. Любопытство пересилило.

— Идёт? — она шагнула ближе, согревая озябшие руки у тепла, исходящего от каменного корпуса печи.

— Идёт, — кивнул я, отодвигая повязку. — Если трактат не врёт, через пару часов там будет лужица олова и чушка меди. Грязной, конечно. Её потом ещё рафинировать надо… но это уже следующий этап.

— А тот… синий камушек? — спросила она, её глаза блеснули. — Узнал что-нибудь?

— Пока нет. После плавки займусь.

Обед прошёл быстро и молчаливо. Мы оба были поглощены мыслями. Аня думала о чём-то своём, возможно, о новых узорах для вышивки или о том, как помочь маме. А я о температурах плавления, о шлаках, о том, как будет вести себя медь, выплавленная кустарным способом. Только мама с папой немного отвлекали нас от мыслей своими беседами, но я не был против.

Вернувшись в мастерскую, я прежде всего проверил печь. Сквозь смотровое отверстие, защищённое слюдяной пластинкой, было видно, как в тигле с касситеритом что-то блеснуло жидким, серебристо-белым светом. Сердце ёкнуло. Получилось! С медью было сложнее: нужно было дать больше времени, чтобы сера выгорела, а металл отделился от пустой породы.

Пока шёл этот неторопливый, «алхимический» процесс, я взял со стола маленький кожаный мешочек. Развязал шнурок и высыпал на чистый лист пергамента (вырванный из старого гроссбуха) один из тех самый, необычных камешков.

В тени мастерской он был просто очень тёмным, почти чёрным, с лёгким маслянистым блеском, как у обсидиана. Но стоило поднести его к свету жирника и камень ожил. Из его глубины, будто из бездонного колодца, вспыхнуло то самое густо-синее, почти фиолетовое свечение. Оно не было отражением пламени, оно было внутренним, саморождающимся. Свет был неярким, но невероятно насыщенным, глубоким, словно в нём была заключена вся темнота полярной ночи и вся яркость далёких, незнакомых звёзд.

Я взял трактат и начал листать. Страницы шуршали под моими пальцами, пахли пылью, временем и чем-то ещё: слабым ароматом давно высохших трав, которыми, возможно, перекладывали книгу предыдущие владельцы. Разделы о металлах я уже давно пролистал, теперь меня интересовали главы о «диковинных минералах», «камнях, в коих обитают духи стихий», «артефактах естественного происхождения».

Искал долго. Описания яшмы, агатов, кварцев, малахита — всё это было, но не то. Упоминания о «светящихся самоцветах» сводились к люминесценции некоторых видов кальцита или флюорита, но там свет был зеленоватым, желтоватым, бледным. Ничего про это плотное, бархатное, сине-фиолетовое сияние.

Аня пришла снова уже в сумерках, принеся ужин в горшочке: тушёную с мясом и кореньями кашу. Увидев, что я всё ещё сижу над книгой с камнем в руке, она тихо присела на соседнюю табуретку.

— И? — спросила она одними губами.

— Ничего, — развёл я руками, ощущая лёгкое разочарование. — В трактате такого нет. Либо это что-то очень редкое, либо… автор о нём просто не знал.

— Может, это и не камень вовсе? — осторожно предположила Аня, её глаза в полумраке отражали крошечные блики от жирника.

— А что ещё? — я покрутил камешек перед светом, и тот снова озарился своим таинственным светом.

— Не знаю… — она пожала плечами. — Мне кажется, он… тёплый. Даже когда лежал в ледяной воде. И свет не гаснет, как звёздочка.

Звёздочка. Падающая звезда? Осколок небесного тела? Мне сразу вспомнился тот торговец в Аргонисе. Однако фантазии тут были неуместны. Но факт оставался фактом: у меня в руках был предмет, не поддававшийся классификации из моего основного источника знаний. Это одновременно раздражало и завораживало. Это была новая загадка. И загадки, как я уже понял, были топливом для прогресса. Я аккуратно завернул камень обратно в мешочек. Медленно, методично, я продолжу свои поиски. А пока нужно было вынимать тигли. Практическая «алхимия» ждала своего часа.

Вечер сгущался за стёклами, заиндевевшими причудливыми морозными узорами. Прежде чем лезть в жерло печи, я сделал паузу. Несколько мелких, но ярких камешков яшмы, найденных у речки, лежали передо мной на ладони: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном, жёлтые всполохи на сером. Они были красивы сами по себе, но теперь им предстояло стать частью единой системы.