— Это лучший подарок, — перебил я её мягко. — Правда. И я его ещё и усилил, так что он теперь вообще бесценный.

Мы помолчали, а потом я добавил, глядя на её простые, честные глаза:

— Но раз уж мы заговорили о подарках… Позже я сделаю кое-что для тебя. Обещаю. Твоя помощь с камешками — она дороже любых колец. Ты мне очень сильно помогаешь.

Она снова улыбнулась, на этот раз более уверенно, и кивнула.

Вечером, лёжа в постели под тяжестью нового, тёплого и «защищённого» свитера, я чувствовал не только физический комфорт. Я чувствовал что-то гораздо более важное: прочную, тихую связь, что росла между нами.

Конец февраля выдался на редкость ясным и морозным. Снег, лежавший с декабря, слежался, покрылся твёрдым, зернистым настом, который хрустел под ногами, как раздавленное стекло. Русло речки, наше главное «месторождение», было исследовано вдоль и поперёк. Мы с Аней прошли каждый изгиб, заглянули под каждый нависший над водой корень и камень, обкололи лёд у самых промоин. Наши мешочки пополнились халькопиритом с малахитовыми прожилками, тяжёлыми кусками касситерита и целой россыпью яшмы всех оттенков — от кроваво-красной до солнечно-жёлтой.

Последний наш поход закончился не находкой, а тревожным знаком. Мы были дальше обычного, там, где сосны стояли чаще и темнее, а шум деревни давно не долетал до наших ушей. Аня, чьё восприятие, усиленное перстнем и заколкой, было острее моего, вдруг замерла, вцепившись мне в рукав. Её глаза, широко раскрытые, были прикованы к чему-то в глубине леса.

— Волк, — выдохнула она едва слышно. — Серый, большой, смотрит сюда.

Я последовал за её взглядом. Сначала видел лишь стволы и тени. Потом различил его: неподвижную, серую как зимний камень фигуру, стоящую меж сосен в полусотне шагов. Не рыскал, не выл: просто стоял и смотрел. Холодный, оценивающий взгляд хищника, для которого мы были не детьми с сумками, а скорее всего лёгкой добычей, вышедшей за границы безопасной территории. Это был молчаливый, но абсолютно ясный ультиматум леса: дальше — моё.

Мы отступили тихо, не поворачиваясь спиной, пока чаща не скрыла серого стража. Домой шли молча. Признак был очевиден: с углублением в лес рисковал не только я. Аню я подвергать опасности не мог, да и снег скрывал под собой всё, что не лежало прямо у воды. Поиски упёрлись в логический и сезонный тупик.

Но сидеть в четырёх стенах, когда под кожей от магических колец гудела энергия, а в голове зрели планы, было невыносимо. Риск — да, но рассчитанный риск.

Я переплавил весь остаток меди и олова: всё, что не пошло на расширение «кольчуги». В тигле родились три новых перстня: массивных, с грубой мужской красотой. На каждый я нанёс метки: «+3 к силе», «+3 к ловкости», «+3 к выносливости». Вместе с уже имеющимся «+1 к интеллекту» и «+2 к восприятию» они образовали на моих пальцах тяжёлую, прохладную кассету власти. Каждое кольцо пульсировало едва уловимым и разным ритмом: от спокойной, глухой силы до стремительной, игольчатой чёткости реакций. На секунду я даже почувствовал себя бессмертным фиолетовым титаном, решающим судьбы миров.

Поверх нательной рубахи я всегда был облачен в свою «кольчугу». Это была уже не просто связка колец: это был полноценный доспех. Более сотни бронзовых звеньев, сплетённых в единую сеть, немного утяжеляли плечи, но и давали странное чувство неуязвимости. Магические свойства: «+240 к максимуму маны» и «+30 к восстановлению в час» в лесу были бесполезны. Но сама бронза, холодная и твёрдая под свитером Ани, была реальной броней. Она не остановила бы меч, но могла спасти от когтей или слабого удара. Также сверху я был завернут в что-то вроде зипуна, все-таки зимой тут очень холодно.

На пояс я повесил тот самый аномальный деревянный меч (замотанный в тряпки). На ощупь просто гладкое, твёрдое дерево, но край его… Я осторожно провёл подушечкой пальца в сантиметре от лезвия: кожа сама по себе покрылась мурашками, будто чувствуя невидимую остроту, способную рассечь плоть и даже кость при нужном усилии. Он был все еще невероятно острым: это была моя тайная козырная карта, последний аргумент.

Повесив через плечо полупустую сумку для возможных находок, я вышел на морозный воздух. Я шёл не наугад. Я шёл вдоль знакомой речки, но дальше той точки, где видели волка. Лёд на воде местами уже был тонок, по краям темнела промоина, шуршала талой водой. Я искал знакомые признаки: зеленоватые потёки на камнях (малахит), тяжёлые серые куски (касситерит), блеск пирита. Подбирал яшму, но уже без прежнего азарта: это было скорее дело привычки, да и одному не так весело.

Волка я не встретил, однако встретил нечто иное. Я как раз наклонился, чтобы поддеть палкой подозрительный камень, когда шестое чувство, отточенное «восприятием» и «интеллектом», дернуло меня за шиворот. Я выпрямился, в двадцати шагах вниз по течению, из-за огромного, вывороченного бурей корня, показалась фигура.

Невысокая, не выше моего плеча, сгорбленная, одетая в грязные, сшитые из неопознанных шкур лохмотья. Кожа серо-зелёная, будто покрытая лишайником, длинные, жилистые руки с почти чёрными когтями. В одной из них — грубое копьё: кривая палка, к концу которой полоской сыромятной кожи примотан заострённый, темный кремневый наконечник.

Гоблин, одинокий лесной гоблин. Он не увидел меня сразу: его внимание было приковано к полынье у берега. Он что-то высматривал в воде, вероятно, надеясь на сонную рыбу. Его уродливое лицо с приплюснутым носом и широким, безгубым ртом было сосредоточено: гоблинс был голоден. Это читалось в каждой напряжённой линии его тощего тела, в жадном, хищном взгляде маленьких глубоко посаженных глаз.

Потом его голова резко повернулась. Взгляд, тупой и острый одновременно, нашел меня. Мы замерли, разделённые хрустящим снегом и струящейся между нами водой. В его глазах мелькнуло удивление, затем мгновенная оценка:

«Ребёнок, один.»

Инстинкт хищника боролся с врождённой осторожностью его породы, ведь он был сейчас один, а не в компании десяти таких же как он. Его пальцы сжали древко копья крепче, гоблин не зарычал, не закричал, он просто принял низкую, готовую к броску стойку, уперев тупой конец копья в снег.

Внутри у меня всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Страх был — да, но он не парализовал. Его перекрывал стремительный, ясный как кристалл поток мыслей, который гнал «интеллект+1» и «восприятие+2»: один, голодный, усталый, оружие — примитивное копьё, дистанционное, но не очень. Брони — фактически нет. Мои преимущества: броня под одеждой и сам свитер, магические статы, нестандартное оружие с «сюрпризом». Его преимущества: опыт выживания, вероятно, дикая скорость и жестокость. Местность: открытый берег, у меня за спиной — лес, у него — река.

Я не сделал резких движений. Медленно, плавно, я опустил палку на снег и правой рукой взялся за рукоять деревянного меча у бедра, медленно освободив его от тряпок. Бронзовые кольца на пальцах отозвались лёгким теплом, будто подгоняя. Сила прилила к мышцам, тело стало собранным, готовым к взрывному движению. Мир вокруг стал четче: я видел каждую щербинку на кремневом наконечнике, каждое дрожание мускула на тощей руке гоблина.

Мы стояли так, может, десять секунд. Но в этой тишине, полной лишь шороха воды и нашего собственного дыхания, решалась простая и страшная дилемма: кто кого? Он — голодный охотник, я — неожиданная добыча, оказавшаяся не такой уж беззащитной.

Его пальцы на древке побелели от напряжения. Он сделал короткий, угрожающий шаг вперёд, выставив копьё перед собой. Каменный наконечник дрогнул, нацеливаясь мне в грудь.

Приключение, которого я втайне искал, стояло передо мной вонючим, голодным и вооружённым. И теперь нужно было решить, чем оно закончится.

Он рванул: не с диким рёвом, а с тихим, сиплым выдохом, полным голодной решимости. Его движения были резкими, угловатыми, но быстрыми: долгое время выживания в лесу отточили их до примитивной эффективности. Каменное копьё прочертило в воздухе короткую, смертоносную дугу.