— Художественное преувеличение.

— Ты собиралась меня защищать лопатой?

— Один раз уже получилось.

Я переворачиваю лист. На обратной стороне больше ничего нет.

— Когда я это написала?

— После той драки в школе.

— Мне было одиннадцать.

— Я помню.

— Ты всё это время хранил записку?

Данил забирает лист из моих рук. Его взгляд проходит по зелёным буквам, выражение лица смягчается.

— Ты обещала быть рядом.

— Мы три года жили в разных городах.

— Но была.

Он складывает записку по старым линиям и возвращает в коробку.

Я смотрю на его руки, на старые очки, машинку и мои детские рисунки. Можно сколько угодно смеяться над аккуратной квартирой и новой одеждой Данила, но внутри он остался тем же человеком, который хранил всякую ерунду только потому, что она была связана со мной.

Тепло растекается по груди.

Я обхватываю его за шею и прижимаюсь щекой к плечу.

— Я тоже скучала.

Данил замирает. Потом его руки ложатся мне на талию. Он обнимает крепче, притягивая к себе прямо на полу кабинета.

— Ты уже вчера это говорила, — произносит он возле моего виска.

— Могу повторить.

— Повторяй чаще.

— Не наглей.

Я пытаюсь отстраниться, но Данил не отпускает.

— Мы сидим на полу.

— Вижу.

— Неудобно.

— Мне нормально.

— Потому что ты не сидишь коленом на собственной косе.

Он ослабляет руки. Я освобождаю волосы и поднимаюсь.

— Всё. Закрывай коробку, пока я не нашла что-нибудь ещё.

— Испугалась?

— Берегу твою репутацию.

— Очень благородно.

Мы возвращаемся в гостиную. Данил показывает остальные комнаты: спальню с большой тёмной кроватью и окнами на город, гостевую, пока пустую, две ванные и гардеробную, которая по размеру напоминает мою первую детскую комнату.

— Один человек не может занимать столько места, — говорю я, открывая шкаф в гостевой.

— Теперь может.

— Сюда можно заселить семью.

— Или тебя.

Я закрываю дверцу и поворачиваюсь.

— Ты слишком активно пытаешься оставить меня ночевать.

Данил прислоняется плечом к стене.

— Я предложил гостевую комнату.

— Зачем мне ночевать через двадцать минут от собственного дома?

— Чтобы утром не тратить время на дорогу.

— Данил, завтра занятия начинаются в десять.

— В восемь заеду.

— Зачем в восемь?

— Позавтракаем.

— Я завтракаю дома.

— Будешь завтракать со мной.

— Ты опять решаешь за меня.

— Предлагаю.

— Повелительно.

— Других предложений не умею, — напоминает он.

Я складываю руки на груди.

— В половине девятого.

— В восемь пятнадцать.

— В половине.

Данил прищуривается.

— Восемь двадцать.

— Хорошо.

— Вот и договорились.

— Это я пошла тебе навстречу.

— Конечно, мелкая.

Я подхожу и бью его кулаком в плечо. Данил даже не двигается. Только перехватывает моё запястье и смотрит на часы.

— Красиво.

— Отпусти.

— Тебе идут.

— Я знаю.

— И носить будешь каждый день.

— Данил.

— Ладно. Через день.

Я выдёргиваю руку.

Он усмехается и идёт на кухню за чашками.

Домой мы выезжаем после шести. Солнце уже опускается к крышам, набережная окрашена тёплым светом. Я сижу на пассажирском месте, держу на коленях синюю коробку с очками и детскими фотографиями.

Данил разрешил забрать её до пятницы, чтобы показать родителям. Я подозреваю, что мама немедленно отсканирует все фотографии и сделает семейный альбом, но отказаться не смогла.

Возле нашего дома Данил глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Завтра в восемь двадцать.

— Я помню.

— Учебники возьми.

— Данил, я поступила в университет. Мне не нужно напоминать брать учебники.

— В школе ты дважды забывала рюкзак дома.

— Один раз.

— Два.

— Второй раз я оставила его специально.

— Зачем?

— Не хотела писать контрольную.

Он медленно качает головой.

— И это будущий экономист.

— Будущий успешный экономист. Мы умеем избегать невыгодных вложений.

Я открываю дверь и выбираюсь из машины.

Данил выходит следом. Забирает коробку с заднего сиденья и несёт к воротам, хотя она весит меньше моей сумки.

На дорожке он останавливается и протягивает её мне.

— До завтра.

— Ты опять повторяешься.

— Могу сказать что-нибудь другое.

— Например?

Данил наклоняется. Его пальцы поправляют выбившуюся прядь возле моего лица, затем медленно проводят по левой косе до чёрной полосы.

— Не опаздывай, Крис.

— Очень оригинально.

Он отпускает косу, но не отходит.

— И никого завтра не бей.

— Ничего не обещаю.

— Тогда хотя бы сначала позвони мне.

Я усмехаюсь.

— Чтобы ты успел посмотреть?

— Чтобы я разобрался сам.

Данил говорит спокойно, без улыбки. Я несколько секунд смотрю в его зелёные глаза, потом прижимаю коробку к груди.

— Мне больше не три года. Я справлюсь.

— Я знаю.

— Тогда зачем вмешиваться?

Он отступает и кладёт руки в карманы.

— Потому что теперь моя очередь тебя защищать.

Я вспоминаю худого мальчика в синих очках, разбитую линзу на асфальте и записку зелёным фломастером.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Но только если сама попрошу.

Данил усмехается.

— Посмотрим.

— Что значит «посмотрим»?

Он уже разворачивается к машине.

— До завтра, мелкая.

— Данил!

Он поднимает руку, не оборачиваясь.

Я стою возле ворот с коробкой в руках и смотрю ему вслед. За три года он действительно изменился. Вырос, стал сильнее, научился драться и теперь решил, что может защищать меня без разрешения.

Придётся объяснить, что дружба так не работает.

Только не сегодня.

Сегодня я возвращаюсь домой с его старыми очками, детскими фотографиями и запиской, которую Данил хранил девять лет.

Потому что я обещала быть рядом.

И он почему-то отнёсся к этому обещанию серьёзнее меня.

Глава 3

Глава 3

В восемь четырнадцать утра Данил присылает сообщение:

«Я у ворот».

Я смотрю на часы, которые он прислал мне на восемнадцатилетие три недели назад, и невольно улыбаюсь. Надела их сегодня специально. Не потому, что он вчера попросил. Просто они подходят к джинсам.

И к белой футболке тоже.

И вообще, это часы. Им положено показывать время, а не участвовать в наших странных сентиментальных играх.

Я застёгиваю ремешок потуже, подхватываю с кресла бежевый жакет и ещё раз оглядываю себя в зеркале. Прямые голубые джинсы, белая футболка, светлые кеды. Волосы я снова заплела в две косы, потому что в распущенном виде они к обеду начинают лезть в лицо и жить отдельной от меня жизнью. Чёрная прядь выбивается у виска, но укладывать её второй раз я не собираюсь.

Первый учебный день и без того требует от меня слишком много усилий.

На кровати лежит открытая сумка. Я быстро проверяю, всё ли взяла: паспорт, студенческий, блокнот, ручки, зарядку, влажные салфетки, косметичку, бутылку воды. Мама утверждает, что я собираюсь в университет так, будто планирую пережить там стихийное бедствие. Зато она первая просит у меня пластырь, таблетку или запасную резинку, когда мы куда-нибудь едем вместе.

Телефон снова вибрирует.

«Крис».

И следом:

«Восемь пятнадцать».

Я закатываю глаза и набираю ответ:

«Ты написал минуту назад».

Три точки появляются сразу.

«За эту минуту можно было спуститься».

«Можно было уехать и не раздражать меня с утра».

«Можно. Но твоя мама расстроится, если узнает, что я бросил её примерную дочь добираться одну».

Я фыркаю, забрасываю сумку на плечо и выхожу из комнаты. Мама стоит в коридоре перед большим зеркалом и снимает короткое видео. На ней шёлковый кремовый костюм, волосы собраны в аккуратный низкий хвост, а на лице уже есть макияж. Рядом на консоли установлен маленький штатив с телефоном и лежат три флакона какой-то новой сыворотки.