— Кристина, ты серьёзно собираешься встречать гостей в этом?

Мама останавливается в дверях моей комнаты и смотрит на растянутую белую футболку, клетчатые домашние шорты и носки с жёлтыми утками. Последние, судя по тому, как медленно поднимаются её брови, возмущают сильнее всего.

Я отрываюсь от телефона и осматриваю себя.

— А что не так?

— Всё.

— Очень подробный ответ.

Мама входит, обходит раскрытый чемодан, который я третий день не могу разобрать после поездки к бабушке, и распахивает дверцы шкафа. На ней светлые широкие брюки и шёлковая блузка цвета кофе с молоком. Волосы уложены, на губах блеск, в ушах небольшие золотые серьги. Выглядит она так, как выглядит всегда, когда уверяет подписчиков, что сегодня у неё совершенно обычный семейный вечер.

Разница между обычным семейным вечером моей мамы и обычным семейным вечером нормальных людей заключается в том, что нормальные люди не заказывают цветы к цвету салфеток.

Я видела в столовой две большие композиции из белых роз, зелёных веток и каких-то мелких цветов, название которых забываю сразу после того, как мама произносит его в сторис.

— Мы три года не видели Власовых, — напоминает она, перебирая вешалки. — Можно хотя бы переодеться?

— Мы созванивались с ними в прошлом месяце.

— Созваниваться и сидеть за одним столом — разные вещи.

— Тётя Марина переживёт моих уток.

Мама оглядывается через плечо.

— Тётя Марина переживёт. А фотографию, которую твой отец обязательно сделает за ужином, потом увидят все наши родственники.

— Значит, пусть родственники знают, что у меня есть ноги и носки.

— Кристина.

В её голосе появляется предупреждение. Не громкое. Мама вообще редко повышает голос, потому что умеет выразить всё одной интонацией и лёгким движением брови. Этому таланту можно было бы обучать на платных курсах. Спрос точно нашёлся бы.

Я тяжело вздыхаю, блокирую телефон и поднимаюсь с кровати.

— Хорошо. Переоденусь.

— Спасибо, солнышко.

— Но платье не надену.

— Я ничего не говорила про платье.

Она вытаскивает из шкафа светло-голубое платье и укладывает на спинку кресла.

Я смотрю на неё.

Мама невинно улыбается.

— Оно тебе идёт.

— Ты сказала, что не говорила про платье.

— Я и не говорила. Просто достала.

— Манипулятор.

— Воспитанный манипулятор, — поправляет она и направляется к двери. — Они будут через двадцать минут. Спустись, пожалуйста, раньше. Папа опять пытается открыть вино электрическим штопором и отказывается читать инструкцию.

— Он айтишник. Читать инструкции ниже его достоинства.

Мама усмехается и выходит.

Я закрываю дверь, снимаю футболку и подхожу к зеркалу. В отражении стоит невысокая девушка с голубыми глазами, светлой кожей и россыпью мелких веснушек на носу. Платиновые волосы доходят ниже груди, а среди светлых прядей прячется одна чёрная — результат моего внезапного желания хоть чем-нибудь испортить маме идеальную дочь.

Три недели назад мне исполнилось восемнадцать, через несколько дней начнутся занятия в университете, а я по-прежнему переодеваюсь к ужину по команде.

Впрочем, это не самый страшный итог взросления. Могла ещё слушаться маму и не осознавать этого.

Платье действительно мне идёт. Мягкая ткань облегает талию, юбка заканчивается чуть выше колен, неглубокий вырез не даёт маме повода попросить застегнуться и не заставляет меня выглядеть участницей школьного концерта.

Я разделяю волосы на две части и заплетаю толстые косы, оставляя лёгкую чёлку свободной. Чёрная прядь проходит по одной косе неровной полосой. Мама называет её моей временной подростковой глупостью. Я крашу её уже второй год исключительно из принципа.

Надеваю небольшие серьги, ещё раз смотрю в зеркало и остаюсь довольна.

Выгляжу прилично.

Даже слишком.

Если Данил увидит меня такой, обязательно спросит, кого мы собираемся обмануть.

От мысли о нём я невольно улыбаюсь.

Три года — это долго только в том случае, если совсем не общаться. Мы с Данилом переписываемся через день, созваниваемся по выходным, отправляем друг другу фотографии еды, преподавателей, неудачных покупок и людей, которые раздражают. Я знаю, какую машину ему подарили на двадцатилетие, как выглядит его комната в другом городе и почему он поссорился с преподавателем по теории государства и права.

Он знает, что я сдала математику хуже, чем рассчитывала, ненавижу овсянку с бананом и трижды меняла платье на выпускной.

Так что ничего особенного сегодня не произойдёт. Мы просто увидимся не через экран.

Я спускаюсь на первый этаж и сразу слышу недовольное ворчание папы из кухни.

— Кто вообще придумал устройство, которое нужно заряжать перед использованием?

— Человек, который не предполагал, что ты вспомнишь о нём за пять минут до прихода гостей, — отвечаю я, заходя внутрь.

Папа стоит возле кухонного острова с бутылкой вина в одной руке и электрическим штопором в другой. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, очки сдвинуты на лоб. Рядом лежит открытая коробка, а инструкция остаётся запечатанной в прозрачный пакет.

Я беру обычный штопор из выдвижного ящика.

— Давай.

— Я сам справлюсь.

— Не сомневаюсь. К десерту.

Папа поджимает губы, но отдаёт бутылку. Я снимаю фольгу, вкручиваю спираль и вытаскиваю пробку.

— Технологии проиграли восемнадцатилетней девушке, — замечает мама, входя в кухню с вазой в руках.

— Технологии были не заряжены, — хмуро отвечает папа.

— Технологии три месяца лежали в шкафу, — уточняю я и ставлю бутылку на столешницу. — Что ещё сделать?

— Проверь приборы в столовой, пожалуйста. И поставь воду на стол. Обычную и с газом.

— Хорошо.

Я забираю бутылки из холодильника и отношу их в столовую.

Раздвижные двери, ведущие на террасу, открыты. В комнату тянет тёплым августовским воздухом и запахом влажной зелени после недавнего полива. За окнами медленно темнеет сад, вдоль дорожек уже зажглись невысокие фонари. Над длинным столом горят три подвесные лампы, отражаясь в бокалах и гладкой поверхности тёмного дерева.

Мама накрыла на шестерых. Мы всегда сидели именно так: мои родители, родители Данила и мы с ним. Даже когда были детьми и взрослые ставили нам отдельный маленький стол, Данил всё равно перетаскивал свой стул ко мне, потому что не любил есть один.

Я расставляю воду, проверяю приборы и замечаю, что мама положила наши с Данилом салфетки рядом.

Случайность.

Разумеется.

Звонок раздаётся, когда я поправляю одну из тарелок.

— Крис, открой, пожалуйста! — просит мама из кухни.

— Иду!

Я прохожу через гостиную в прихожую. За матовым стеклом входной двери видны несколько фигур. Одна высокая, две ниже. Значит, приехали все вместе.

Быстро оглядываю себя в зеркале, поправляю одну косу и открываю дверь.

Первой вижу тётю Марину. Она улыбается, прижимая к груди большой букет. Рядом стоит дядя Олег с двумя бутылками вина в подарочном пакете. За ними возвышается незнакомый парень с прямоугольной коробкой из кондитерской в руках.

Я вежливо улыбаюсь.

— Добрый вечер.

Тётя Марина несколько секунд смотрит на меня, затем передаёт букет мужу и крепко обнимает.

— Кристиночка! Какая ты красавица! Совсем взрослая!

— Спасибо. Вы прекрасно выглядите.

— Посмотрите на неё, — обращается она к дяде Олегу, отстраняясь и удерживая меня за плечи. — Три года назад ребёнком была.

— Она и сейчас ребёнок, — раздаётся низкий мужской голос.

Я поворачиваю голову к парню с коробкой.

Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается.

Улыбка знакомая.

Только раньше она находилась на лице худого мальчишки в крупных очках, с прыщами и неровной чёлкой. Сейчас передо мной стоит высокий широкоплечий мужчина в белой рубашке и чёрных брюках. Верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны до локтей. Ткань натягивается на груди и плечах, и я начинаю подозревать, что последние три года Данил не только учебники поднимал.