— Чтобы Крис была со мной.

— Это я уже понял.

— Не думаю, что вы поняли.

Голос Данила остаётся ровным. Без вызова или попытки показать, кто здесь главный. Но в нём появляется та твёрдость, от которой замолкают даже его старшекурсники.

— Я не начал встречаться с ней ради развлечения, — продолжает он. — И не собираюсь исчезать через месяц, когда станет неудобно. Я люблю её давно. Намного дольше, чем она знает.

У меня пересыхает во рту.

Папин взгляд смягчается, хотя лицо остаётся серьёзным.

— Насколько давно?

— С четырнадцати.

Я резко поворачиваюсь к Данилу.

— Ты говорил, что давно. Но не говорил, что с четырнадцати.

Он смотрит на меня.

— Теперь говорю.

— Ты в четырнадцать лет подкладывал мне кнопки на стул.

— Чтобы ты обращала на меня внимание.

— Я и так с тобой общалась.

— Ты общалась со всеми.

— Но защищала только тебя.

— Поэтому и влюбился.

Папа кашляет в кулак, скрывая улыбку.

Из коридора доносится приглушённое:

— Я же говорила!

— Мам! — кричу я.

За дверью наступает подозрительная тишина.

Папа качает головой и снова смотрит на Данила.

— Ты вспыльчивый.

— Знаю.

— Ревнивый.

— Да.

— И привык получать то, чего хочешь.

Данил задерживает ответ.

— Тоже верно.

— А моя дочь не вещь.

Его рука на спинке дивана напрягается.

— Я знаю.

— Правда?

— Не сразу понял разницу между защищать и решать за неё. Крис объяснила.

— Громко, — вставляю я.

— Очень громко, — соглашается Данил. — Я услышал.

Папа смотрит на меня.

— Он услышал?

Я вспоминаю, как Данил спрашивал разрешения забрать меня из дома. Как ждал моего решения возле кафе. Как не воспользовался тем, что я была пьяна. Как сегодня отказался уходить на разговор без меня.

— Да, — отвечаю я. — Пока учится.

— Быстро, — добавляет Данил.

— Не преувеличивай.

Его пальцы касаются чёрной пряди возле моей щеки и убирают её за ухо.

Папа следит за движением. Потом тяжело выдыхает, встаёт и подходит к Данилу.

Тот тоже поднимается.

Несколько секунд они стоят друг напротив друга.

— Обидишь её — наши семьи не спасут тебя, — произносит папа.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Папа протягивает руку. Данил пожимает её.

— Тогда добро пожаловать в семью. Хотя ты из неё никуда и не уходил.

Я тоже поднимаюсь.

— А со мной поговорить никто не хочет?

Папа обнимает меня за плечи и целует в висок.

— С тобой я поговорю завтра.

— Почему завтра?

— Сегодня ты не услышишь ничего, что тебе не понравится.

— Очень разумно, — замечает Данил.

— Тебя это тоже касается.

На этот раз Данил молчит.

Мы возвращаемся в столовую. Мамы уже сидят за столом с такими лицами, словно последние десять минут обсуждали исключительно салаты. Дядя Олег разливает вино, посматривая на папу.

— Ну? — не выдерживает тётя Марина.

— Всё нормально, — отвечает папа.

— Я знала!

— Ты ничего не знала, — говорит дядя Олег. — Ты стояла под дверью.

Тётя Марина поджимает губы.

— Я проходила мимо.

— Четыре раза?

— Хотела убедиться, что всем хватает воздуха.

Я сажусь на своё привычное место. Данил отодвигает мне стул, потом занимает соседний. Раньше мы всегда сидели друг напротив друга, чтобы можно было пинаться под столом.

Теперь его колено касается моего.

Мама поднимает бокал.

— Раз уж сегодня у нас повод…

— Только ничего не публикуй, — предупреждаю я.

Она оскорблённо прижимает ладонь к груди.

— Я бы никогда.

Все за столом молчат.

Мама сдаётся первой.

— Хорошо. Сначала спрошу.

— И если я откажу?

— Выставлю фотографию еды.

— Без наших рук в кадре.

— Кристина, ты убиваешь во мне блогера.

— Зато сохраняю мать.

Данил тихо смеётся рядом.

Мама бросает на него взгляд.

— Ты ещё радуешься? Она теперь будет контролировать и твои фотографии.

— Уже контролирует.

— Неправда.

— Вчера заставила удалить снимок с мотоциклом.

— Потому что ты стоял без куртки в ноябре!

— Я вышел на две минуты.

— На улице было три градуса.

— Я не замёрз.

— Конечно. Мозг уже был отморожен.

Дядя Олег улыбается, разрезая мясо.

— Ничего не изменилось.

— Изменилось, — возражает тётя Марина. — Теперь они официально могут ругаться как семейная пара.

— Мы не семейная пара, — говорю я.

Данил берёт бокал.

— Пока.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он делает глоток вина, не меняя выражения лица.

— Что значит «пока»?

— Значит, ужин очень вкусный, тётя Лена.

Мама расплывается в улыбке.

— Спасибо, Данил.

— Не переводи тему.

— Крис, передай салат, — невозмутимо просит он.

Я ставлю салатницу перед ним чуть сильнее, чем требуется. Ложка ударяется о край.

— Спасибо, мелкая.

— Ешь и молчи.

— Как скажешь.

Он накладывает мне салат раньше, чем себе.

Через десять минут взрослые окончательно перестают скрывать радость. Вспоминают наши детские фотографии, школьные праздники и тот случай, когда я разбила нос мальчику, который спрятал очки Данила.

— Я до сих пор считаю, что поступила правильно, — говорю я.

— Ты ударила его учебником по природоведению, — напоминает папа.

— Значит, он пострадал ради образования.

Данил кладёт руку на спинку моего стула.

— Она потом заставила меня носить очки на цепочке.

— Чтобы ты их не терял.

— Мне было одиннадцать.

— И что?

— Цепочка была розовая.

Я не выдерживаю и смеюсь.

— Другой не нашлось.

— Ты сняла её со своих солнечных очков.

— Зато никто больше не прятал твои.

— Потому что все боялись тебя.

— Правильно делали.

Данил смотрит на меня несколько секунд. Веселье в его глазах становится мягче.

— Я не боялся.

— Врёшь. В садике боялся.

— В садике ты укусила меня за руку.

— Ты забрал мою машинку.

— Ты не играла с ней.

— Это была моя машинка.

— Вот поэтому я и боялся.

— А теперь? — спрашивает мама.

Данил не отводит от меня взгляда.

— Теперь поздно.

Смех за столом затихает. Я чувствую, как щёки начинают гореть, и тянусь к бокалу.

— Не смотрите на меня все сразу.

— Мы не смотрим, — уверяет тётя Марина, продолжая смотреть.

— Вы ужасные.

— Зато счастливые, — говорит мама.

После ужина мужчины уходят в гостиную. Мамы достают старые альбомы, несмотря на мои протесты. Через полчаса на столе лежат фотографии, на которых мы с Данилом сидим в песочнице, стоим на школьной линейке и показываем одинаковые разбитые колени после неудачной поездки на велосипедах.

На одном снимке мне пять. Я стою в розовом платье, держу Данила за руку и хмурюсь в камеру. Он выше меня на полголовы, тощий, в огромных очках и футболке с динозавром.

— Какая красивая пара, — вздыхает тётя Марина.

— На фотографии ему семь, — напоминаю я.

— И что?

— Он тогда обписался во время тихого часа.

Данил, который как раз входит в столовую с двумя чашками кофе, останавливается.

— Ты обещала больше об этом не говорить.

— Когда?

— Во вторник.

— Я ничего не подписывала.

Он ставит чашки на стол и наклоняется к моему уху.

— Дома обсудим.

От низкого голоса по спине проходит дрожь.

Я отодвигаюсь и делаю вид, что очень заинтересована фотографией.

— Здесь ты ещё в очках, — сообщаю я.

— Не поможет.

— Какая угроза.

— Это обещание.

Мама берёт фотографию и улыбается.

— В первый вечер после вашего возвращения Крис сказала, что никогда не увидит в тебе мужчину, потому что помнит этот случай.

— Мам!

— А что? Все за столом тогда слышали.

Данил опирается ладонями о спинку моего стула.