На его левом виске привычно и мелко билась синяя венка.

Я знала эту венку наизусть. Когда Валентин работал над сложной резьбой или когда у него не сходился чертеж фасада, она всегда начинала пульсировать вот так - часто и испуганно. Это был первый признак его скрытого гнева или паники. Тридцать лет назад я бы сразу побежала заваривать ему успокаивающий чай с мятой, тихонько прикрывая дверь в его мастерскую, чтобы не тревожить гения. Но сейчас я просто зафиксировала этот симптом равнодушным взглядом медсестры, оценивающей состояние очередного пациента в очереди на инъекцию.

Но он не выглядел нищим или опустившимся. Он был просто физически и эмоционально выпотрошен. В его руках не было грязного мешка - он держал в тонких пальцах дорогой кожаный чехол от смартфона, механически вертя его из стороны в сторону. Он попытался встать, его колени неловко хрустнули в сухой морозной тишине, пальто распахнулось, показав под ним мятую кашемировую водолазку.

- Анфиса, - его голос прозвучал тихо, лишенный прежней бархатистой уверенности. Он сделал шаг вперед, но тут же затормозил, наткнувшись на мой взгляд.

Я стояла перед ним в своей мембранной штормовке, покрытой серыми разводами высохшей глины. Мои светлые штаны табачного цвета были грязными на коленях после вчерашнего спуска по каменной сыпухе. На ногах - тяжелые треккинговые ботинки с налипшей болотной тиной, а руки замотаны грубой белой марлей, сквозь которую местами проступили темные пятна подсохшей сукровицы. Седые волосы выбились из строгого пучка и путались на ветру.

Мы представляли собой странный контраст. Он - чистый, но сломленный и пустой изнутри. Я - грязная, раненая, но твердая, как лиственничный брус.

Валентин открыл рот, чтобы что-то сказать, но его взгляд сместился чуть влево, за мое плечо.

Там, у калитки, хлопнула тяжелая дверь УАЗа. Слава Донцов медленно подошел к забору, прислонился плечом к крашеному деревянному столбу и привычным движением поправил ремень карабина за спиной. Он не делал угрожающих жестов, не лез вперед и не пытался играть роль защитника. Он просто стоял, скрестив свои перебинтованные марлей ладони на груди, молча контролируя периметр. Его крупная фигура в брезентовой куртке казалась продолжением этого лесного пейзажа, надежным и непреодолимым препятствием для любого чужака.

Буран сел у его ног, преданно заглядывая в лицо хозяина, но не сводя чутких ушей с Валентина.

Донцов не пытался казаться хозяином положения, он просто был им. Ему не нужно было кричать, угрожать или демонстрировать превосходство. Его спокойная сила пугала Валентина гораздо сильнее, чем если бы Слава начал размахивать кулаками. Мой бывший муж всегда терялся перед людьми, которые умели делать что-то руками вне рамок рафинированного искусства. Для него лесорубы, спасатели и инспекторы всегда были фоновыми персонажами, обслуживающим персоналом его комфортной жизни. И обнаружить, что один из таких людей сейчас молча стоит за моей спиной, для него было сокрушительным ударом по эго.

Я видела, как на лице моего бывшего мужа отразилась целая гамма эмоций. Сначала - непонимание, которое быстро сменилось уколом острой, почти детской мужской обиды, а затем - глухим, липким страхом. Валентин всегда гордился своим утонченным вкусом, своей способностью понимать сложные формы и тонкие текстуры. Он презирал грубую физическую силу. Но сейчас, глядя на этого плечистого лесинспектора, он вдруг очень четко осознал, что все его аргументы, его былая монополия на мое внимание и его претензии на общее имущество здесь не стоят ничего.

- Это... кто? - Валентин кивнул в сторону Славы, его губы дрогнули, обнажив пожелтевшие от кофе зубы. - Анфиса, что происходит? Ты где была? Весь поселок говорит, что ты ушла в закрытый сектор. С ним?

Он сделал еще один шаг к ступеням крыльца, пытаясь заглянуть мне за спину, туда, где на кухонном столе больше не лежала его старая связка ключей.

- Я приехал сегодня утренним автобусом, - быстро, взахлеб заговорил он, словно боясь, что я развернусь и укроюсь в доме. - Сразу с чемоданами сюда. Пытался открыть дверь. Но ключ не провернулся. Ты сменила замки? Зачем, Анфиса? Мы ведь двадцать пять лет прожили... Я ведь не чужой человек. Имею я право хотя бы зайти и поговорить? Я сижу здесь три часа на морозе.

Я перенесла вес на левую ногу, чувствуя, как бандаж плотно держит голеностоп. Рюкзак за спиной казался неподъемным, но я не спешила сбрасывать его на землю. Там, внутри, в герметичном пластиковом пакете, лежало то, ради чего он сейчас стоял на моем пороге.

- Чужие люди не пытаются открыть дверь без спроса, Валя, - спокойно ответила я. Мой голос звучал ровно, без единой лишней эмоции, точно так же, как я разговаривала с пациентами перед сложной процедурой. - Ты оставил свои ключи на комоде неделю назад. Сам. Те чемоданы за твоей спиной - это всё, что ты забрал из этого дома. Зачем вернулся?

Он нервно сглотнул, его пальцы вцепились в лацкан дорогого пальто. В его глазах промелькнула та самая лихорадочная, суетливая паника, которую я заметила во время его последнего визита на мою кухню.

- Инга... она оказалась сумасшедшей, Анфиса, - его голос сорвался на сиплый шепот. Он оглянулся на Славе, словно проверяя, слышит ли тот его позор, но лесинспектор продолжал стоять неподвижно, глядя на заснеженные вершины сосен. - Она наняла проводника, они пошли в тайгу. Она хотела забрать чертежи Бороздова себе. Оформить патент, выдать это за свою концептуальную находку! Она ведь ничерта не понимает в дереве, Анфиса! Она просто коммерсантка. Ей нужны были только миллионы, которые стоят эти бумаги.

Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние между нами до двух ступеней. В воздухе отчетливо запахло кислым, кортизоловым потом его страха, который безуспешно пытался заглушить дорогой парфюм с нотами амбры.

- Но проводник бросил ее на болоте, - Валентин нервно облизнул пересохшие губы. - Она вернулась ночью. Вся в грязи, злая, устроила жуткий скандал. Сказала, что я никчемный старик, у которого трясутся руки, и что она больше не намерена терпеть мой «нафталин» в своей квартире. Она ведь выкинула все мои заготовки, Анфиса! Тот кусок карельской березы, который я отложил для фасада, она просто выбросила в мусоропровод. Назвала это старыми дровами. Она просто выставила мои вещи за дверь... Сама. Наняла грузчиков, они погрузили чемоданы в такси...

В его голосе сквозило такое глубокое, почти детское недоумение, словно мир несправедливо обошелся с ним. Он искренне не понимал, почему его эстетский мир, который он так тщательно выстраивал, развалился от первого же столкновения с грубой реальностью. Он искал во мне прежнюю Анфису - ту самую, которая всегда выслушает, утешит, найдет нужные слова и возьмет на себя решение всех бытовых проблем.

- Она выкинула меня, как испорченную деталь, - Валентин сделал жалобный жест рукой, указывая на свои чемоданы. - Я приехал на станцию на первом утреннем автобусе. Шел пешком от поворота. Ключ не подошел. Я сижу здесь три часа, Анфиса. На морозе.

- В поселке есть гостиница, Валя. У вокзала, - сухо отозвалась я. - Там тепло и топят исправно.

- Гостиница? - Валентин растерянно моргнул, словно я заговорила на иностранном языке. - Но там ведь... там деревянные кровати, Анфиса. И пахнет дешевым хлором. Как я могу там остаться? У меня спина болит после этой дороги. Я ведь думал, что мы... мы сможем просто поговорить. Как цивилизованные люди.

- Мы и говорим как цивилизованные люди, Валя, - я сделала еще один шаг вверх по ступеням, заставив его отступить назад, к чемоданам. Мой рюкзак качнулся, и Валентин инстинктивно проводил его взглядом, словно хищник, видящий добычу. - Но в этот дом ты больше не войдешь. У тебя другая жизнь, смузи, умный дом. Помнишь?

- Ты... ты издеваешься? - в его голосе промелькнула былая капризность. - После всего, что мы прошли? Круглый выгнал меня из «Массива». Сказал, что я порчу материалы. Если я не получу эти чертежи... если я не разберусь в технологии Бороздова, моя карьера окончена. Я больше никто в этом городе, Анфиса. Понимаешь? Просто старик на пенсии.