Зоя Ильинична Бороздова сидела на широкой деревянной кровати, обложенная со всех сторон высокими жесткими подушками. При терминальной сердечной недостаточности ложиться горизонтально нельзя - жидкость начинает стремительно скапливаться в легких, и человек захлебывается изнутри. Эта вынужденная поза, которую врачи называют ортопноэ, забирает последние крупицы сил, заставляя спать урывками, полусидя, опираясь руками о матрас.

Ей было восемьдесят два года. Бывшая учительница истории, гроза нескольких поколений школьников, главный краевед нашего поселка Лесные Ключи - женщина с железным, неуживчивым характером. Сейчас ее тело откровенно сдавалось под тяжестью прожитых лет. Кожа на лице истончилась до состояния прозрачного пергамента, обтянув острые скулы, губы приобрели стойкий синеватый оттенок, а дыхание было влажным, с тяжелым, булькающим присвистом на выдохе. Но когда я подошла ближе, ее глаза открылись.

В этих глазах не было ни капли старческого слабоумия, ни мутной пелены обреченности. Они оставались колючими, цепкими и абсолютно ясными. Зоя Ильинична смотрела на меня так, словно это я была неизлечимо больна, а она собиралась безжалостно озвучить мне диагноз.

- Доброе утро, Зоя Ильинична, - ровно произнесла я, ставя чемоданчик на табурет у кровати. - Как прошла ночь? Одышка усилилась?

Она не ответила. Только чуть заметно повела сухими, потрескавшимися губами, оценивающе скользя взглядом по моему лицу.

Я не стала настаивать на ответе. В нашей работе тишина пациента часто информативнее любых жалоб. Я окинула взглядом комнату. Здесь почти ничего не изменилось с моего прошлого визита месяц назад. Повсюду, на стульях, подоконниках и даже на полу, громоздились стопки пыльных архивных папок, какие-то дореволюционные газеты, перевязанные пеньковой бечевкой, толстые тома энциклопедий. А в углу комнаты, подавляя своим объемом все остальное пространство, возвышался массивный дубовый шкаф. Он был настолько старым и монументальным, что казалось, будто дом построили прямо вокруг него. Дерево почернело от времени, впитав в себя целую эпоху.

Щелкнули металлические замки чемоданчика. В направлении от участкового терапевта значился забор венозной крови на биохимию, а следом - внутривенная инъекция сильного диуретика, чтобы согнать лишнюю воду и дать ее изношенному сердцу хоть небольшую передышку.

Мои пальцы работали на автомате. Распаковать стерильные салфетки, подготовить вакуумную систему с иглой-бабочкой, надпилить стекло ампулы с мочегонным, набрать прозрачную жидкость в отдельный шприц.

- Ушел твой реставратор, да?

Голос Зои Ильиничны прозвучал неожиданно твердо, прорезав влажный свист ее дыхания. Короткий вопрос ударил меня под дых с такой физиологической точностью, что на долю секунды мне показалось, будто потемневшие половицы под ногами дрогнули.

Но мои руки, натренированные десятилетиями работы в экстремальных условиях процедурного кабинета, не подвели. Пальцы, сжимавшие пластиковый держатель иглы, остались в абсолютно стабильном положении. Я лишь медленно выдохнула, подавляя внезапный спазм в горле. Фантомная боль, которую я так старательно заталкивала на задворки сознания мыслями о дозировках и чужих венах, снова ожила, пульсируя тупым, горячим комком где-то под ключицами.

- Вам нельзя волноваться, Зоя Ильинична, - ответила я своим самым безупречным, отстраненным тоном, избегая ее рентгеновского взгляда. - Давайте вашу правую руку. Я затяну жгут.

Я осторожно взяла ее предплечье. Кожа была холодной, рыхлой от скрытых внутренних отеков. Найти вену здесь было задачей со звездочкой - сосуды прятались, истонченные болезнью и возрастом. Но мои подушечки пальцев привыкли доверять осязанию больше, чем зрению. Я нащупала слабое, едва заметное сопротивление под слоем мягких тканей. Обработала сгиб локтя спиртовой салфеткой. Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта ударил в нос, вытесняя застоявшийся аптечный дух комнаты.

- Ты мне зубы не заговаривай, Спицына, - хрипло продолжила старуха. Она даже не поморщилась, когда тонкая сталь мягко прорвала ее пергаментную кожу и вошла в вену. - Я за свои восемьдесят два года столько людей насквозь увидела, что меня твоей медицинской маской не обманешь. У тебя глаза сегодня мертвые. Ты не в дом ко мне зашла, ты в работу свою спряталась. Двигаешься, как кукла механическая. Ни тепла в тебе нет, ни бабьей злости. Один голый функционал остался.

Я молча присоединила вакуумную пробирку с красной крышкой к держателю. Густая, необычно темная венозная кровь медленно, неохотно потекла по тонкой пластиковой трубке.

- Моя личная жизнь никак не влияет на качество процедур, - сухо отозвалась я, глядя строго на уровень заполняющейся пробирки.

- Качество у нее, - фыркнула Зоя Ильинична, и тут же зашлась сухим, лающим кашлем. Я терпеливо переждала приступ, надежно фиксируя иглу в вене, чтобы не проколоть сосуд насквозь. - Ты, Анфиса, заржавела в своем идеальном браке. Выстроила себе хрустальный дворец из накрахмаленного постельного белья и правильных ужинов, а Валька твой взял и ушел к молодой. И правильно сделал, если честно. Человеку живое нужно, а не музей быта.

Кровь набралась до нужной отметки. Я отсоединила пробирку, аккуратно перевернула ее пару раз, чтобы реактив смешался, и отложила в лоток. Затем, не вынимая иглы-бабочки из вены, присоединила шприц с мочегонным препаратом. Начала давить на поршень очень медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не спровоцировать резкое падение артериального давления.

Во мне начало подниматься плотное, темное раздражение. И это было хорошо. Это было прекрасно. Злость разгоняла застоявшуюся кровь, вытесняя липкую, парализующую апатию. Злость означала, что я еще способна что-то чувствовать, кроме глухой тоски по предавшему меня мужу.

- Вы переходите границы, - мой голос стал жестким, почти ледяным. - Я пришла сюда поддерживать ваше сердце, а не выслушивать краеведческий анализ моей рухнувшей семьи.

- А ты не злись. Ты слушай, - Зоя Ильинична смотрела на меня в упор, ее колючий взгляд не мигал, впиваясь в мое лицо. - Жалость к себе - это гниль, Анфиса. Самая настоящая, вонючая гниль. Я видела сотни таких брошенок на своем веку. Как только мужик за порог - они превращаются в живые трупы. Ходят по нашим улицам, бряцают своими прошлыми обидами, как каторжники цепями. Ищут, кто бы их выслушал да по головке погладил. Если ты сейчас начнешь упиваться тем, как с тобой несправедливо поступили, если закроешься в своей стерильной квартирке и будешь каждый вечер рыдать над его брошенным свитером... ты сдохнешь раньше меня. Просто дышать не перестанешь, а внутри сгниешь.

Поршень шприца с тихим пластиковым стуком уперся в основание. Я прижала к месту прокола стерильный спиртовой тампон и быстрым, выверенным движением вытянула иглу.

- Согните руку в локте и подержите пять минут, - скомандовала я, отворачиваясь к табурету, чтобы сбросить использованный шприц и систему в специальный желтый контейнер для отходов.

Мои движения были резче и угловатее обычного. Замки медицинского чемоданчика щелкнули с оглушительным, злым звуком. Старуха была права, и именно эта безжалостная, хирургически точная правота бесила меня больше всего на свете. Она препарировала мое состояние без капли анестезии. Я действительно весь вчерашний день и сегодняшнее утро балансировала на самом краю этой злосчастной жалости. Я чувствовала себя выброшенной на обочину, списанной в утиль, потерявшей срок годности вещью.

Я выпрямилась, одернула голубую блузу и взяла чемоданчик за удобную пластиковую ручку. Пробирку с кровью я надежно спрятала в транспортировочный штатив.

- Лекарство подействует минут через двадцать. Дышать станет заметно легче. Завтра к вам снова придет участковый терапевт. До свидания, Зоя Ильинична.

Я уже развернулась, чтобы пойти к выходу, когда за спиной раздался шорох накрахмаленных простыней. Старуха с неимоверным усилием оторвала сутулую спину от подушек. Она подняла свою деформированную полиартритом правую руку и вытянула кривой указательный палец.