Ян наклонился чуть ближе, чтобы рассмотреть свой «шедевр», и это стало его фатальной ошибкой. Самоуверенность его и сгубила.

Я не стала визжать. Я просто резко подалась вперед и со всей дури впечатала свой лоб ему прямо в переносицу.

Звук был коротким и сочным. Ян охнул, его хватка на моем плече ослабла, а баллончик с грохотом упал на кафель, продолжая шипеть и выпускать розовое облако. Он схватился за лицо, и я увидела, как между его пальцев тут же толкнулась первая струйка крови.

— Твою мать, Руднева... — прорычал он сквозь зубы, сгибаясь пополам.

Я не стала ждать ответа. Рванула мимо него, едва не поскользнувшись на мокром полу, вылетела из туалета и в два прыжка оказалась в раздевалке. Захлопнула тяжелую дверь и провернула замок в тот самый момент, когда снаружи в неё с размаху ударило плечо Игрунова.

— Открой, сука! — его голос сорвался на хрип. — Ты мне нос сломала!

— Иди к черту, Игрунов! Радуйся, что не шею! — крикнула я, отступая вглубь раздевалки. Ноги подкашивались.

Я сползла по стенке прямо на пол, обхватив колени руками. Меня трясло. В зеркале напротив я увидела свое отражение: левая сторона лица, шея и часть белого топа были залиты ядовито-розовым неоном. Краска уже начала подсыхать, стягивая кожу противной коркой.

Снаружи еще пару раз ударили в дверь, послышался отборный мат Марка, который явно прибежал на шум, а потом всё стихло. Видимо, поняли, что выламывать дверь в женскую раздевалку под камерами — это уже перебор даже для них.

Я осталась одна. До конца пары еще сорок минут. Сорок минут позора, которые мне придется провести здесь, глядя на то, как розовое пятно на моей коже становится символом моей первой крупной неудачи.

Я коснулась пальцами испачканной щеки. Горько. Больно. И так... обидно. Я ведь просто хотела учиться.

«Ничего, — прошептала я сама себе, вытирая злую слезу, которая всё-таки скатилась по щеке, оставляя на краске чистую дорожку. — Нос заживет. А вот то, что я с тобой сделаю дальше, Игрунов... об этом ты будешь вспоминать до самого диплома».

В дверь раздевалки снова постучали — на этот раз не грубо, а как-то суматошно.

— Лера! Руднева, открой, это я! — приглушенный голос Лики заставил меня вздрогнуть. — Там Игрунов в медпункт пошел, пол-лица в крови, Марк орет как резаный... Открывай живо, пока препод не приперся!

Я поднялась на негнущихся ногах и повернула замок. Лика влетела внутрь, как синий вихрь, и тут же замерла, вытаращив глаза.

— Пиздец... — выдохнула она, закрывая рот ладонью. — Он всё-таки это сделал. Урод. Ну всё, Игрунов, я тебе лично все кисти об голову переломаю.

— Лика, не надо, — я попыталась улыбнуться, но краска на щеке противно треснула. — Я ему нос сломала. Мы квиты. На сегодня.

— Квиты?! Да ты на себя посмотри! — Лика подлетела к окну раздевалки, которое выходило на задний двор спорткомплекса, заросший густым кустарником. — Так, слушай сюда. Если мы сейчас выйдем через главный вход, тебя увидит весь поток. Эти стервы из «фан-клуба» тебя на телефоны снимут, и завтра ты будешь звездой интернета. Нам это не надо.

Она лихо вскочила на узкий подоконник и дернула раму.

— Давай, рюкзаки я прихватила, они в коридоре под лавкой, я их потом заберу. Сейчас — прыгаем и валим в общагу отмываться. Там второй этаж всего, лететь невысоко, в кусты приземлимся.

Я посмотрела на окно, потом на свое отражение в зеркале. Лика была права. Показать слабость перед всеми — значит проиграть войну. А незаметно исчезнуть и вернуться «обновленной» — это тактика.

— Давай, — я залезла на подоконник.

Я прыгнула первой. Через секунду рядом приземлилась Лика, едва не завалившись на бок.

— Ходу! — скомандовала она.

Мы неслись по задворкам университета, срезая путь через старые теплицы, как две преступницы. Я чувствовала, как ветер обдувает мою розовую маску, и впервые за этот час мне захотелось не плакать, а дико, истерически расхохотаться.

Мы влетели в общагу через черный ход (Лика знала все лазейки) и проскочили на свой этаж, пока комендантша пила чай. Только когда дверь комнаты 412 захлопнулась, я позволила себе выдохнуть.

— Ну и денек, — Лика бросила свою сумку на пол и посмотрела на меня с восхищением. — Нос сломала самому Игрунову... Слушай, Руднева, ты официально мой герой. Пошли в душ, будем оттирать из тебя этот «дизайнерский шедевр». У меня есть растворитель для масляных красок, должно взять.

— Растворителем по лицу? — я слабо усмехнулась, подходя к раковине. — Ну, давай. Хуже уже точно не будет.

***

Кожа на шее горела так, будто меня приложили раскаленным утюгом. Лика наконец отложила вонючую тряпку и растворитель, от которых у меня уже перед глазами всё плыло.

— Всё, Руднева, больше не могу, — она устало рухнула на свою кровать. — Остальное завтра само отвалится. Или с кожей сойдет.

Я только открыла рот, чтобы поблагодарить её, как мой телефон на тумбочке зашелся в истеричном визге. Видеозвонок. На экране высветилось: «Мама».

Сердце пропустило удар и ушло куда-то в пятки.

— Блять! — я подскочила, судорожно натягивая толстовку с самым высоким воротником. — Лика, тихо! Это предки.

Я заметалась по комнате, распуская хвост. Светлые волосы рассыпались по плечам, и я лихорадочно закрывала ими левую сторону лица, где кожа от растворителя стала пунцово-красной. Господи, только бы не заметили. От них же не отвяжешься потом с расспросами.

Я нажала «принять», нацепив на лицо свою стандартную маску «дочери-отличницы». Из экрана на меня глянула мама со своим вечно обеспокоенным лицом, а за ней, как скала, возвышался отчим. Олег. Человек, для которого мой красный аттестат был не достижением, а просто «нормой», которую нельзя нарушать.

— Лерочка! — мама всплеснула руками. — Ну наконец-то! Мы уже испереживались. Как ты там? Обустроилась? Голодная, наверное?

— Привет, мам. Привет, Олег, — я выдавила из себя улыбку, стараясь не шевелить левой стороной лица, чтобы краска, оставшаяся в порах, не бросалась в глаза. — Всё нормально. Общага как общага, соседка классная. Втягиваюсь потихоньку.

— А что это у тебя с лицом? — мама вдруг прищурилась и придвинулась к самой камере. — Щека какая-то красная. И глаза блестят. Лера, ты не заболела? Олег, посмотри на неё, она сама не своя.

Внутри у меня всё похолодело. Я чувствовала, как Лика за кадром замерла, боясь даже дышать.

— Мам, ну ты чего, — я принужденно рассмеялась, хотя в горле стоял комок. — Это я просто из душа только что, вода горячая была, распарилась. И вообще, тут воздух другой, сухой очень, кожа привыкает. Всё хорошо, правда.

— Учись давай, Валерия, — холодный голос Олега разрезал мамины причитания. — Мы на тебя серьезно рассчитываем. Ты сама знаешь, сколько сил вложено в то, чтобы ты училась в этом городе. Красный диплом — это твой единственный приоритет. Никаких компаний, никаких глупостей. Ты там не для развлечений.

— Я знаю, Олег. Только учеба. Я всё помню.

Я смотрела в камеру и видела их — людей, которые любят не меня, а мой табель с оценками. Им нельзя было сказать, что сегодня я сломала нос парню, который зажал меня в туалете. Им нельзя было показать розовые пятна на шее. Для них я должна была оставаться идеальной картинкой.

— Ну ладно, отдыхай, — мама послала поцелуй. — Завтра еще созвонимся. Целуем!

Экран погас. Я медленно опустила руку с телефоном. Я чувствовала себя так, будто меня только что вывернули наизнанку, а потом заставили снова надеть грязную одежду.

— Ну ты и актриса, Руднева, — тихо сказала Лика. — «Всё хорошо», ага. А если этот Игрунов завтра заявится с полицией или батю своего припашет? Тебе же от Олега твоего голову оторвут.

— Не заявится, — я зло вытерла одинокую слезу, которая всё-таки просочилась сквозь ресницы. — Он не пойдет к папочке жаловаться, что его девчонка побила. Он захочет отыграться сам. И знаешь что? Пусть пробует.

Я подошла к зеркалу и убрала волосы от лица. Красное пятно на щеке горело огнем.