— Какого дьявола Борис русского не послал?

Значит, Бороду зовут Борис. А паренек не так прост, как на семнадцать лет — дьявола вон поминает.

Варт наклонил голову и вынул соломинку изо рта, покрутил в пальцах. После чего пристально просверлил парнишку взглядом: тот и так выглядел дерганым.

— Кто был под рукой. И Роберта придется отпустить, сынок.

— Да отпущу, с удовольствием, — со злостью зашептал Петр, воровато оглядываясь по сторонам. — Только не здесь он. Перепрятывать пришлось. Слишком долго Борис тянул! Меня едва не накрыли.

— С купцом Борису не повезло. Хочешь зарабатывать — приходится рисковать, Петр.

И похлопал того по плечу, да так, что конюх зашатался. Поймал взгляд того самого сторожа — старик стоял с вилами поодаль, но определенно прислушивался.

Значит, здесь и вправду склад. А что — сколько в его время всего прятали в сене? Испокон веков отличное укрытие. Где? В стойле? Маловероятно.

Но неужто Борис Безбородый поручил бы ценный груз сопливому конюху?

— А ты, выходит, купец? — скривил веснушчатую щеку сопливый конюх.

— Выходит, купец.

— И кто тебе морду надрал?

— Обстоятельства. Зато твоя рожа больно чистая, Петр. Не дуришь меня?

Чтобы задать вопрос, Варт наклонился поближе к лицу парня, и тот вздрогнул. Решил поерничать, цену себе набить? Но Петр выровнял тощие лопатки, щеку закусил и отважно поинтересовался:

— Как звать-то?

— Варфоломей.

— Пф. Повезло.

— Как нарекли уж.

— Тоже в каталажку угодил, значит, Варфоломей?

— А тебе в том какой интерес?

— Борис там сидит?

— Может, сидит. Может, уже только лежать может. Не ведаю.

— А Мясник?

Варт усмехнулся. Лемешев.

— Чья судьба тебя еще заботит, кроме Бороды и Мясника? Спрашивай.

Петр загнанно оглянулся по сторонам снова. Провел подрагивающими пальцами по деревяшке стойла, потрепал холку высунувшего голову любопытного коня.

— Ладно… Еще этого надо почистить перед сменой и отведу тебя, погодь, Варфоломей.

Вартислав позволил парню войти в стойло. Но что-то было не так. Слишком он… дерганый. Сначала переживал за товар — понятно, передержка, опасность, но теперь, коли купец нашелся, и избавить его от контрабанды готов, зачем все эти вопросы и дрожь…

Если только он не хочет забрать товар, пока банда сидит…

Хорошая мысля приходит опосля — парень вскочил коню на спину, шарахнул пятками по бокам, и Варта впечатало копытом в грудь, а тылом — в грязь.

Маша.

Жаклин была уже там. Вместе с Михасем. Что за картина. Мальчишка стоял на верхней ступеньке лестницы и придерживал деревянную вывеску «Грифон» аккурат над дверью, а брюнетка, на две ступеньки ниже, с гвоздями в зубах, прибивала ее молотком уголок за уголком.

Никакой техники безопасности! Да Дарья Машу прибьет, если увидит, и прикопает в дворовом нужнике, если малец навернется!..

Маша с разгону подбежала, поскользнулась, едва не сметая лестницу, и вцепилась в нее намертво, страхуя.

— О? Доброе утро, Мари! — весело поздоровалась Жаклин сквозь гвозди и зубы. — Как спалося?

— Пани Маша Алье-кса-дроу-на! — счастливо помахал и Михась сверху своей ручонкой. — Нам еще три гвоздика!

— Бамс, бамс, бамс! — лупила по гвоздям Жаклин.

— А мы сегодня чай будем продавать? Вас вчера не было почему-то…

А за спиной собирались зеваки, пытаясь прочесть Машину накорябанную кириллицу «Грифонъ» кто по слогам, кто выдумывая на ходу. По-немецки. Михась кричал ей по-польски, Жаклин — по-русски со своим нелепым легким акцентом. И приехала сюда она на трамвае, запряженном конями, на деньги, которые ее фальшивому брату дал речной бог. Просто театр абсурда. Может, пора перестать удивляться?..

Наверное, это правильная политика.

— «Грифон», — поправила прохожих Маша и вернулась к тому, чтобы держать содрогающуюся от молотобойных работ лестницу. Надпись на стене затерли — вот повезло ей с добрыми людьми, не меньше, чем с лихими. Даже больше. — Как вы вошли, Жаклин?

— Инспектор Барт предупредил, что ключ за притолокой, и я позволила себе вольность. Надеюсь, вы простите!

— Бамс!

— Вуаля! — повернулась к народу довольная Жаклин, салютуя молотком.

Народ зааплодировал, как в театре, что-то там выкрикивая и подбрасывая шапки. Грациозно придерживая юбку и сверкая чулками, француженка начала спуск, будто на подиуме. Наслаждаясь каждым шагом и возгласом фурора. Маша уже поймала Михася, ловкого, как обезьянка.

— Больше не забирайся на последнюю ступеньку, — попросила она, целуя мальчишку в макушку. — Маму удар хватит.

— Мама сегодня с папой на смене. Я один дома, — гордо заявил Михась.

Вот оно как.

Жаклин тащила с каким-то мужиком лестницу прочь. Обернулась лукаво:

— Я мигом!

Нет слов.

— Пойдемте, пани Маша Алье-кса-дроу-на, мы ж там такое приготовили! — заявил Михась. — Жаклина — просто огонь-девка, правда?

Машу аж перевернуло на пороге.

— Михась! Что за выражения?

— А что? Папа говорит так про всяких красоток… Правда, маме не нравится, но вы ж не ханжа, Машалексанна?

Нет, она, конечно, не ханжа.

— Просто, Михась, — сказала она осторожно, присев рядышком и заглядывая в глаза: ох, уже испачкался где-то… Оттерла щеку манжетом, аж скрести пришлось: — Жаклин тебя старше и заслуживает уважения. А слово «девка» — совсем не об этом. Других можно за все хорошее уважать, а можно это хорошее пользовать. Ты же хочешь, чтоб тебя уважали?

— Ну, хочу, конечно…

— Тогда и сам уважай, и говори так, чтоб никто не засомневался в этом. Это не ханжество, это уважение.

— А нельзя и пользовать, и уважать?

— Уважать — значит помнить чужие границы. А пользовать — на них плевать.

Михась задумался, морща лоб. Да, хардкор… Но, может, полезный. А то после из малышей, повторяющих за отцами всякую ересь, вырастают такие же мужчины и отцы, и поколение вырождается. И потом такие, как Варт, остаются в дремучем прошлом. Без фанатизма, конечно, но…

Маша вошла внутрь лавки и обомлела. Прилавок и полки — да, они были, их сделали Карл с Отто. Но на полках появились совершенно замечательные стеклянные баночки. Даже пустые — совершенно атмосферные. Кастрюли и кружки и даже пара чашек с блюдцами! На прилавке же стояла и мерцала зажженная керосиновая лампа. И, пусть на улице и позднее утро, все же пасмурно, серо и холодно, а тут, внутри… Тепло и уютно от этого света.

Два сундука по внутреннюю сторону прилавка, будто с корабля. Грубых, с печатями и надписями, но совершенно в Машином стиле! На таком и сидеть удобно, и вместо стола…

Обеденный стол сдвинули к окну, что выходит на собор. На нем Машина салфетка-макраме, простенькая старая ваза и пыльный сухоцвет. И тоже лампа. Оттоманка с одной стороны, два старых стула — с другой. Камин весело грызет уголь, и на нем стоят две сковородки и две статуэтки фарфоровых собак.

На статуэтках челюсть Машу и вовсе покинула.

— Нравится?

Дрожью прошило от головы до пят. Жаклин обошла ее со спины и вышла на середину комнаты, подбоченилась.

— Я в дома не живу, решила поделиться.

— Это… так правда можно?

— А pourquoi pas? — рассмеялась Жаклин.

— Почему бы нет… — автоматически перевела Маша. — Варт сказал, что ты умеешь варить шоколад?

— Bien sur, я все вас научу. Но мне должна помочь.

— Помочь?

— Надо много… тащить. Больше главное — пресс.

Михась прыгал рядом, уже оставив все экзистенциальные мысли, но он не понимал ничего.

— Что? Что мы будем делать, Машалексанна?..

Маша взяла ребятенка за руку, потрясла, а сама спросила:

— Жаклин, зачем вам это?

Жаклин пожала плечами, будто все очень просто.

— Если ты делаешь хорошую лавку, будет где есть шоколад, когда я приезжаю к отца. Это инвестиция для родного город.

Слов нет. Как в мультике «а за что? Просто так!».