— Твоя волшебная свеча еще и менестрель?

— Есть такое, — она улыбнулась и метнулась обратно к партнеру, подставляя руки. — Готов? На раз, два, три… квадратом!

— В мое время сказали бы, что это вопиюще неприличный танец, — сказал Варт, решительно прижимая ее к себе.

Он вымылся тем же мылом, что фрау Фрунзе отскребала ее, и еще влажные волосы его пахли тем самым розмарином. Хотелось положить голову княжичу на грудь, дать себя кружить и дышать глубже, чем могут легкие за синяками на боках, вылетая в окно душою, потому что рядом с ним ничего не страшно…

Ох, Машуля. Фантезерка. Она выскользнула из его объятий самой себе наперекор, прокружилась по комнате вокруг стола и была искусно и естественно поймана обратно.

— Его и посчитали вопиюще неприличным, когда он вошел в моду, — кивнула, запыхавшаяся, довольная, малодушно тая в его ладонях. — Из австрийских деревень.

— Все хорошее приходит из деревень.

— Угу. Например, Варфоломей Ветров.

— Не смей так меня называть! Вот уляжется все, и я поменяю паспорт.

Варт путал шаги, припадал на правую ногу, но вел, главным образом, своей харизмой и внутренним чувством жизненного ритма, так что ей оставалось лишь слепо поворачивать следом. Да она в вальсе или бачате никогда и не была профи.

Только в ритме жизни.

Но вот угрозы про смену паспорта смешно.

— А как тебя называть? — лукаво задрала она лицо, растворяясь в акварельных трелях фортепиано.

Он усмехнулся, не отвел взгляд, рассматривал будто бы каждую черточку ее разбухшего носа, хотя и сам не красавец, вот… Прижал чуточку сильнее, и пришлось отклониться чуть сильнее, прогнуться в его руках. Но все равно его дыхание долетело до лица, Маша покраснела. А Варт вместо ответа спросил:

— Завтра дашь мне тот крем красоты тоже?

— Завтра? А что у тебя завтра?

— Служба, — вздохнул княжич, и прилетели заключительные аккорды. И почему-то телефон заткнулся. — Синяки китель не красят.

— Так ты правда записался в полицию… Так можно?

Маша осторожно высвободилась из его объятий — стоять, обниматься и смотреть друг на друга было уже… неправильно. Танцевать — да, но застывать, когда они тут одни, и эта печурка, и тусклая керосинка… И прочая романтика, ага. Подхватила легкий платок со спинки стула, завернулась.

Варт улыбнулся почти грустно, тяжело опустился на стул.

— Оказалось можно.

— Ой, верно, ты садись… — засуетилась Маша. Она тут со своими танцами, а он же голоден, ранен и спать хочет! — Я каши наложу, а то ты совсем вот это… Ведь китель — это хорошо, это определенность. Но ты не выглядишь довольным.

— Просто устал, наверное… Ты хочешь остаться завтра здесь или пойдешь в лавку?

Она так и застыла с миской и ложкой в руках.

— А можно?.. В лавку?..

— Будто бы, — хмыкнул Варт, — ты сделаешь, как я скажу, Мари.

А вот это обидно. Она бухнула полную тарелку перед ним.

— Вот возьму и сделаю. Ты ведь — на минуточку — не просил меня не выходить тогда. Ты просил не лезть в дела контрабандистов. И я честно не лезла — просто попыталась брошь вернуть.

— И лучшего времени, чем ночь, не нашлось?

— А что — днем на казенные территории лезть, чтоб меня засекли?

— Не могла меня подождать?

— Я и ждала. Ты сказал, вместе займемся Бородой. А сам нарушил слово и полез один! И не шел, а я места себе не находила, вот и решила…

Даже губы задрожали от того, как это несправедливо. Хотя в конце концов огреб Вартислав не меньше, и вообще неизвестно, кто тут прав, а кто виноват, или правы и виноваты оба. Но все равно…

Взгляды их встретились. Маша вздохнула, Варт вздохнул. Все слишком запуталось, обижаться ни к чему. Взрослые принимают жизнь как она есть.

— Нам… наверное, надо поговорить, да?

— Да. Очень надо. Только, Мари… ты можешь подождать еще… до утра? Я сейчас упаду носом в кашу, если не посплю. Обещаешь… что не станешь глупить?

Конечно, она обещала. Она так привыкла одна и одна, а теперь вот… Как так вышло? Что теперь их вдруг двое? И вот как с этим жить теперь, скажите? Сценарий переписывать, и никто не подскажет, каким образом. Популярная психология появится только через сто лет.

Вартислав.

Трясогузка настояла, чтобы он ложился в кровать, а не на диване. Фрау Фрунзе сказала пользоваться и дескать на полу не отдохнешь, как следует, а «организму для регенерации условия нужны». А она… она к Краузе пойдет… Он тоже к приятелю ушел. Нет-нет, ему по лестницам ползать нечего — и так все танцы хромал — зачем только согласился на ее очередную глупость! Завтра еще неизвестно, что…

Но и он ее даже в пустые покои инженера отпускать не хотел. Не после танцев. И спорить сил тоже не было. Потому он просто взял ее, снова в треволнениях о пустом, за запястье и дернул, чтоб посмотрела ему в глаза. И предложил, пусть и сомневаясь, но не видя иного выхода, указывая на кровать преткновения:

— Будет сильно плохо, если мы ляжем на нее вдвоем? Она большая.

Мари икнула. И пробормотала:

— И завтра у нас обоих большой день… Ты прав. Но только сегодня! — и подняла указательный палец оч-чень серьезно.

Он едва удержался, чтобы не хмыкнуть. Просто потому, что тело кричало, что не выдерживает. Так что кивнул серьезно:

— Только сегодня.

И лег слева, заворачиваясь в одеяло, проваливаясь в бездну сна. А она справа, на самый краешек, почти не дыша. Одно слово — трясогузка. Одеяло узкое…

Пришлось подвинуться и взять ее под крыло

— Закоченеешь, — шепнул, теряя ориентиры.

Он знал, что не станет жить в лавке «Грифон», что снимет тот второй чердак у фрау Фрунзе, где сейчас сушильня. На то и рассчитывал, договариваясь с Адлером. Да — для всех он ее брат, и нет ничего плохого в том, чтобы жить брату с сестрой в одном доме душа в душу, вести одно дело и есть одни блины, но они-то оба знают, что это неправда. Никакие они не брат и сестра.

Поступать с Мари так казалось неправильным. С Хелен было можно, но не только с Мари. Не прежде, чем он научится кириллице, в конце концов, это письмо его предков…

Но как хорошо, что сегодня — только одну волшебную ночь — можно. Упасть в эту перину, слышать рядышком ее дыхание и чувствовать тепло ее тела и маленького взъерошенного мира внутри.

Маша.

Вартислав уснул одним махом. Но прежде придвинулся едва ли не до предела: чтобы накрыть ее, конечно. Все благородно и чин по чину, но… уснул где-то в процессе этого рыцарского жеста и дышал теперь ей в ухо, а рука так и упала тяжестью поперек живота.

И вздохнуть страшно. Не то, чтобы она тут фантазировала чего или ханжа совсем, просто… просто сон сбежал, негодяишка. Маша тихонько повернула шею, и ноздри аж раздулись от неожиданного испуга — так близко оказалось его лицо. Ему повезло — глаз не заплыл, как у нее сегодня было, но синяк на скуле огромный просто и, должно быть, крепко болит. Угол губ разбит… Чем же он занимался там, в кителе, в образе полицейского?.. И почему его взяли?..

Машуля, тебе всегда говорили, что ты слишком много думаешь. Так оно и есть. Чего тебе думать за всех? Варт решил — значит, решил. И ты решила. Лавку открыть. Бедовое решение — как и все, что ты делаешь, но начала, стартап тебе дали, так что просто берись и делай. И все. Больше не нужно ничего.

Складка у него между бровей… И ссадина на виске. Такой усталый совсем. Завтра она сделает им завтрак — если фрау Фрунзе не…

Из гостиной раздались тихие шаги. Маша моргнула. Должна ли она его будить… Или встать сама?.. Дернулась тихонько, совсем микродвижением, а он засопел, и прижал ее к себе под бок. Ох…

Керосинка показалась в проеме двери. Фрау Фрунзе… Маша прикрыла глаза в щелочки, чтобы показалось, что она спит. Немка удовлетворенно крякнула, покачала головой и тихо притворила дверь.

Чему она крякала?.. И почему вернулась так поздно?..