Хуже всего то, что в сутолоке Маша потеряла Вартислава. Совсем. И получила чьим-то локтем в глаз и разбила, кажется, нос. Кровь залила блузку и плащ, но потом перестала… Все дорогу шла носом к луне. И плакала немного, и мерзла, да все без толку.
Кутаясь в пуховой платок, Маша Александровна Ветрова дрожала всем телом и жалась на скамье в уголке под окном. Здесь нещадно дуло, но хотя бы не было того гадкого запаха мочи, что в углах. Там остальные барышни, явно не впервые оказавшиеся в каталажке, налаживали социальную жизнь флиртом с караульными и разборками друг с другом.
Бессознательно сжимала брошь в кармане, возила грязным пальцем по гравюре. Он должен быть жив… Он живучий, он же всегда такой. И всегда приходит за ней. Ворчит и ругается, но приходит.
Пусть сколько угодно ворчит и ругается, только, пожалуйста, пусть будет жив… И даже за ней приходить не обязательно. Просто знать бы, что с ним ничего непоправимого не стряслось.
Она… как-нибудь. Он не обязан вечно ее спасать, правда. Голова снова отбойным молотком, и глаз заплыл, видно плохо, прикасаться страшно. А уж нос!..
А если он лежит там, на полу подвала, один и холодный навек?.. Это она виновата — если б она не появилась, не сорвала ему сделку… Может, выкрутился бы…
Он непременно выкрутился, Машуля. Иначе быть не может!
Где-то за грудиной прописался холод и никак не хотел выселяться. Даже пусть руки удавалось греть то подмышками, то дыханием, внутри замерзло что-то. И трясет, и тошнит, хоть прям сейчас падай.
А не падается.
Прямо мимо ее промерзших ног в ботиночках на тонкой подошве проскользнула громадная лохматая крыса. Маша завизжала и сжалась в комок на своей скамейке.
Крыса только остановилась и оглянулась. Как и женщины разнообразных — или, наоборот, единственной — профессий и мастей. Что-то проговорила одна, а другие хохотнули так противно и насмешливо, что червячок сомнений в собственной ценности раздулся до размеров полного сознания.
Она даже языка не знает. Да блин! Маша резко сжала кулак и встала. Все как-то переживают крыс и тюрьму. Все справляются, нет безвыходных ситуаций, есть только повешенные носы. Вытерла под этим самым килограммовым носом, и вышел пронаунс, как из Парижа:
— Кто-то из вас… говорит по-русски?
Как же в висках стреляет. Хоть плачь, хоть смейся.
— А еще б, — усмехнулась дородная тетка с таким макияжем, что тут и 80-е рядом не стояли. — Зачем в «Коромысло» переться, если с клиентом и покалякать не сможешь.
Еще две разбитные девахи — иначе не назовешь — гоготнули развязными голосами, подмигнули друг другу с самым пошлым видом, и одна выдала:
— Ну, Анка, ты не заговаривайся. Можно и без калякать, сразу по делу…
— Борода не скупится на своих, — возразила Анка. — А всякие залетные птички…
Взоры троицы обратились к тоненькой брюнетке в платье с приспущенным плечом. Несмотря на явную принадлежность к — как там? — падшим, оставалось в ней нечто элегантное.
Девица хмыкнула, повела голым плечиком и натянула на него сползшую худую шаль. Она пыталась угреться рядом с грудастой подавальщицей, что безмятежно похрапывала, будто ей не впервой.
Может, оно и так.
— А залетные птички получают лучшие крошки недолго, — фыркнула Анка. — Хранцуженка, — и сплюнула в сторону брюнетки.
Та закатила глаза и отвернулась. Подавальщица распахнула глаза, осмотрелась по сторонам, узрела крысу, кивнула сама себе и впала в дальнейший транс.
— Вопрос в том, что ты тут забыла, барыня, — подбоченилась Анка «ревущие 80-е».
Заводила. Маша прищурила целый глаз, чтоб присмотреться. Кажется, волосы у нее рыжие. Что это меняет? Крашеные, наверно, в те времена только та профессия такой и была…
— Да какая из нее барыня, — отозвалась разбитная деваха номер два.
— Не знаю. К Бороде пришла, еще барыня была. Это теперь морду подпортили.
В голосе Анки сквозила злая удовлетворенность.
— Я по делу пришла, — попыталась Маша откреститься. — По торговому. Не по вашей части.
Фу. Даже представить — фу. Еще и к медведю-Бороде, у которого зубы не чищеные и кариесом в дыры изъеденные — за версту слышно.
— Давай, болтай, — усмехнулась деваха номер один и сделала угрожающий шажок в ее сторону. — Что она там в кармашке перекатывает, барышни?
— А проверим, — согласилась Анка.
Маша вжалась в стену до того, что упала обратно в свой продуваемый сквозняками уголок. Кажется, она узнала, что такое, когда шевелятся на затылке волосы.
— Девчонки, вы чего… зачем мне с вами соперничать?.. Вы вон какие… богатые, а я что…
Анка и ее подручные нависали уже над скамейкой. Маша зажмурилась, но болтать продолжила:
— А я весь день вообще на улице чаем торговала… И даже нормальным соседкам от того перенравилась… куда казаку Бороде…
Брошь собрала в кулак. Если что… как кастет не сработает, но весу, может, придаст, и ни за что ее не отдаст Анке, это ради нее все и затеялось…
— Анка, ça suffit, — донеслось глухое из угла. — Ты не трогаешь эта женщина. Поняла?
Девицы обернулись своими обширными телесами, и в просвет Маша единственным глазом могла рассмотреть «хранцуженку», что стояла… в боевой позиции, с… с ножом.
Е-мое. Еще ее самопальный кастет… Но она не дралась ни разу!..
— Что, хранцузская шваль, хочешь драки? — харкнула Анка и сплюнула вбок, Маше на истерзанную туфлю.
Бе.
— Не хочу. Но буду, если пригодится.
Мамочки, что тут началось… девицы втроем полетели на отчаянную брюнетку, совсем без повода вступившуюся за Машу… Одна вцепилась ей в волосы, вторая — в запястье с ножом, третья с разгону пнула в живот. Маша задумчиво вытащила кулак с брошью из кармана, повертела перед рабочим глазом и под свист проснувшейся подавальщицы и еще пары невнятных зрительниц ринулась в бой с боевым криком апачей.
* * *
Вартислав.
— Итак, вы утверждаете, — не поверил тот, кого следовало называть комиссаром, — что отправились один в русский трактир «Ко-ро-мы-сло», чтобы самостоятельно накрыть шайку контрабандистов?
Как в дурном рыночном представлении. София непременно искала повод отправиться на рынок и хоть издалека поглазеть на всяких Тристана и Изольду да повздыхать, а Хелен торчала в первых рядах. И при случае рассказывала ему, что привезли бродячие артисты на сей раз, и они оба смеялись над их болезными выдумками.
А теперь — поди ж. Встретил Марию, и вся жизнь — сплошной Тристан и Изольда. Курам на смех.
А вышло как: Отто и Карл стерегли дверь лавки на Кляйн Домштрассе до глубокой ночи. Никто не собирался уходить — пять марок на кону. Но и никто никак не нападал, и оба немца уже почти потеряли надежду, прыгая с одной ноги на другую. И вот — после визита безобидного гостя, которого они были готовы отметелить за приближение, но тот дальше порога, увы, не зашел — егоза Мари выскользнула из дома и крадучись да оглядываясь отправилась на рыночную площадь. Разумеется, краузевские холопы отправились следом.
Убьет трясогузку, как только увидит. Вот на месте! По ночам шататься по опасным улицам после вчерашнего — совсем с ума сошла⁈. Сказал: жди дома. Ни капли доверия, уважения или послушания!
В итога она в обществе «мутного типа» отправилась в бандитский притон. Часового у двери здоровяк Карл уложил, едва тот попытался воспрепятствовать его награде в пять марок. В окошко немцы увидали, что дело плохо — барышню схватили под локти против воли, еще и заказчика — тоже. Вот и полетели наперегонки в ближайшую караулку за помощью.
А полиция — нечто вроде городской стражи — давно мечтала иметь повод накрыть «Коромысло». Теперь им лишь следовало понять, кто же в этом русском сброде главный. Лопочут на своем — и возьми пойми что и кому.
Варта взяли вместе с Бородой. Отто и Карл на него указали — мол, вот этот заказал помощь звать. И давай, дядя, по пять марок. Каждому. Мы не только барышне зад спасли, но и тебе тоже. И замерзли как собаки.
