Сюда никогда не приходят вдвоем.
Йовин. Лапландия.
Маша.
Честно — несмотря на холод, усталость и страх — Маша бы просто полезла в Коромысло к Бороде. Решить проблему и спать спокойно — таков был ее жизненный девиз.
Но — во-первых — у нее кроме шила в одном месте имелись и зачатки благоразумия, которые просто кричали, что со столовым ножом без навыков пользования оным тащиться по ночи в бандитский притон, когда тебя саму едва не прирезали всего вчера — не просто моветон, а вовсе глупость несусветная.
Во-вторых, Маша надеялась все это провернуть с Вартом.
Он же обещал.
И, может, даже без ножа.
Так что с преувеличенным тщанием она готовила ужин. Наработается, устанет, голодный будет. Мужчины всегда жрут, как не в себя. Вдохновившись утренним добродушием Дарьи (пока все не развалилось по своему обыкновению вечером) — нажарила оладушков на тяжелющей сковородке: и поняла, что с заработанного или отложит, или купит в первую очередь вместо ночного горшка печку. Потому что готовить в камине руки отваливаются. А бегать по нужде во двор морозиться — пережить можно.
Только оладушки были готовы, «час пик» после гонга на верфи иссяк, а Варт все не шел. В душе шевельнулось волнение, уже совсем не шуточное. Маша уже слазила на второй этаж, обнаружила спутанные обрывки бельевой веревки в углу, распутала у камина и вся перемазалась углем из мешка. Сообразила макрамушную салфетку от нечего делать из нащипанной из веревки корпии, уложила на стол под тарелку с остывшим ужином… Да только все шаги, на кои она металась к двери, проходили мимо, и мимо, и мимо, а после и фонарщик… фонари погасить пошел.
Свеча сгорела в три четверти, что бы это ни значило в отношении времени.
И тогда Маша подумала… что чем себя снедать беспокойствами, можно слазить в тот подземельный ход с рынка, за брошью. Порадуется, как вернется. И не так опасно, как в Коромысло лезть, и все какое дело.
Она бы спать пошла, конечно, но она же вам тут не дева в беде! И сердце колотится — ни в одном глазу, и даже хваленое дыхание 4−6–7 не помогает ну никак.
Может, Варт просто взял сверхурочные, в конце концов. Он тот еще трудоголик. Завтра выспятся.
Вот так понесла нелегкая Машу к рыночной площади по утонувшему в ночи Щецину. То есть Штеттину, конечно. Окошки пустыми глазницами смотрели на неровно освещенную лунными лучами серебристо-ледяную улицу. Маша мечтала о своих испорченных уггах, оставшихся в недрах шкафов Краузе — каблучки танцевали им одним известный танец, заставляя хвататься за стены меховыми рукавицами. Без пухового платка от фрау Фрунзе тонкое пальтишко продуло бы враз. Оно продувало и так — ветра гуляли по центру как хотели — но с ним лучше, чем без. Да и идти, к счастью, недалеко. Всего-то два квартала вниз и один вбок. География за века не изменилась.
В кармане тяжелел завернутый в полотенце нож. Торчал рукояткой наружу и грозил вывалиться на каждом пируэте. На всякий случай.
Пусто и тихо.
Зато без светового загрязнения двадцать первого века не так уж и плохо. Глаз привык, и свет луны теперь понятно, почему называют голубым. Все будто немного сказочное, заколдованно-мертвое… И может шевельнуться и восстать жизнью в любой момент.
Маша застыла перед парадным рядом домов на рыночной площади. Пилястры, баллюстрады и прочие красоты так и поблескивают морозом и тайной. Краузе прятал ключ от подвала в садовый горшок тогда. Мысль о подземельях в лунную ночь вызывала свербящую под ребрами жуть. Вроде и ни за что никогда, а вроде и непременно стоит, потому что днем, при людях не осмелишься. А надо. Она обещала, и она виновата. И все равно иначе не заснет.
А от контрабандиста… есть ручка столового ножа. Маша погладила ее сквозь рукавицу, а потом стащила ту зубами, сразу чувствуя, как околевает от пронизывающе морозного ветра ладонь, придержала юбку и полезла к горшкам у входа в тот самый дом.
Ключ нашелся, где было ему положено. Из груди распирал дерзкий вязкий вкус запретного приключения, когда она вложила в скважину, повернула, и дверь отворилась в ночи даже без скрипа… Никто не живет в этом доме. Рыночная площадь отдана инженерам для работы с подземельями, чуть ли не в каждом из них — вход в древнюю сеть торговых коридоров и лазов еще времен Варта и раньше. А позже крепость добавила свои, и теперь поди разберись, поди начерти карту, поди реши, какие можно убрать без последствий, а что сохранить… Отделу Краузе это и поручено, и Фриц это дело возглавляет. До окончания работ все эти здания — городское имущество… На территорию которого она только что проникла незаконно.
Что ж — во Второй мировой здесь будут бомбоубежища. Она была уверена, что подземелья Щецина ради того и вырыли, и не подозревала, какая на самом деле стоит за ними история.
Маша зажгла спичку и отыскала светильник, на сей раз повезло — керосинку. Почувствовала себя немного увереннее: теплый огонек привносил в жизнь чуточку больше уюта, чем холодная луна и мороз, пробравший до костей.
Согрела дыханием замерзшую руку, отложила ключ на стол и толкнула дверцу в погреб.
Где-то там надо искать брошь. Где-то там она откололась от плаща Варта, там же и вход в подземелья, откуда они вышли. И где лежал тот злосчастный плащ.
Не она ли это блеснула в свете керосинки?.. Что-то металлическое… Нырнувшая в лаз Маша пригнулась чуть сильнее, каблук подвернулся, и она едва не полетела носом вперед с низкой лестницы. Ахнула, схватилась за балку, зацепилась юбкой за гвоздь и упустила лампу на камни пола внизу. Печальный звон и скрежет и осколки…
Стук сердца в горле и бьющаяся жилка в виске. Влажная и чуть плесневелая балка, к которой она прижалась щекой… И снова холодная тишина.
Маша перевела дух, нащупала сапожком ступеньку и встала на ноги. Потянулась к карманам за очередной спичкой. Чиркнула.
И вместо блеска брошки в огне увидела усатое лицо, ухмыляющееся перегаром прямо ей в нос:
— Так-так… Пташка сама пожаловала. Не за этим ли?..
В пальцах мужик вертел брошь. То самое лицо… Которое продырявило Краузе вчера!
Легкие, кажется, смерзлись в одну сплошную ледышку ужаса.
— Вы… — пробормотала Маша, — у вас дурная привычка появляться в темноте…
Лицо говорило по-русски. Лицо не нашло записки в кармане плаща. Лицо не знало про Бороду. А она — вполне. Лицо очень подходит походу в Коромысло. Куда больше, чем она.
Они договорятся. Вдох-выдох.
А еще лицо зажгло свою лампу и гадко расхохоталось.
— Да как же не появляться в темноте, если в другое время тебя и не поймать, барышня?
— Т-то есть как — не поймать?
— Мужики вокруг тебя вьются так и эдак. Сегодня и вовсе еле ноги унес — два пруса едва не прибили молотками. Схорониться пришлось, все словить пытались, как медведя. Но мне повезло: ты ведь пришла за брошкой — да? Такую нельзя потерять и забыть. Княжеская, чай. Где взяла?
Ну зачем этот контра сунулся в подземелье?.. Ему Бороду надо было искать. И кто его молотками гнал? Молотки только у Отто с Карлом были, но им-то чего…
Маша задрала трясущийся подбородок. Статус кво, вот. Статус кво важней всего.
— Что ты делаешь тут? Холодно.
— Да ладно, не Сибирь. Ты мне зубы не заговаривай — куда бумаги дела из плаща?
— Нет их. Сожгла.
Человек, что знался с ножом, схватил ее за грудки. Маша потянулась к рукоятке своего ножа. Все еще там… Не выдергивая из кармана, просто надавила вперед:
— Пусти.
Тот не ожидал, и каблучки ее стукнулись обратно о камень.
— Потому что тогда бы мне каюк пришел. Я торговать хочу. Но к тому, о ком было в бумагах, провести могу.
— Прям к тому? — фыркнул мужик недоверчиво, но на оттопыренный карман продолжал коситься. Рукоятка ушла под ткань, и попробуй пойми: огнестрел или холодное…
— Ага. Он у тебя что купить должен?
— Это я у него покупаю… Какао.
Какао.
