Святогор тяжело вылез из-за руля. Левое плечо его кафтана полностью промокло от темной крови, кожа задубела от мороза.

— Марья, тащи укладку, — глухо бросил он, стягивая разорванный рукав. — Сама не зевай, грейся у печи.

Девчонка занесла ящик в тепло, нашла чистую лавку и помогла Ловчему снять испорченный кафтан. Под ним была грубая холщовая рубаха, насквозь пропитанная кровью. Когда Марья аккуратно разрезала ткань ножом, она сглотнула: на плече Святогора красовались три рваные глубокие борозды. Края раны уже посинели от навьего холода, хотя Жива Громова продолжала бороться, запекая кровь багровой коркой.

Святогор зубами вытянул пробку из бутыли со спиртом, плеснул на рану. Его лицо дернулось, челюсти сжались со скрипом, но он не издал ни звука.

— Иглу бери, — приказал он Марье, протягивая суровую нить и изогнутую сапожную иглу. — Шей. Края стягивай плотнее, как брезент на кузове. Иначе загниет от Стыни.

Руки Марьи дрожали, но она стиснула зубы. На Тракте слезам не было места. Она протерла иглу спиртом и принялась за работу. Святогор сидел неподвижно, только его здоровая рука так сильно сжала край лавки, что старая древесина жалобно трещала.

Когда с ранением было покончено, Марья густо замазала швы вонючей дегтярной мазью и забинтовала плечо чистой мешковиной. Святогор тяжело выдохнул, натянул сухую рубаху и подошел к капоту УАЗа.

Машина выглядела скверно. Правое крыло смято в гармошку, фара раздавлена, а радиаторная решетка погнута так, что упиралась в крыльчатку вентилятора.

— Крыло выправим кувалдой, — Святогор потрогал помятый металл. — Фару я у местного приказчика куплю. Но главное не это.

Он повернулся к Марье. Девчонка стояла рядом, грея руки у чугунной печи.

— На Тракте становится холоднее. Печка в кабине слабая. Если дальше прижмет настоящая Навь, мы просто замерзнем за рулем. Серебряные патроны не спасут, если пальцы на руле околеют.

Святогор медленно кивнул. — Твоя правда. Кабину надо утеплять. Завтра с утра возьмем у здешних войлока и листового асбеста, обобьем двери изнутри в два слоя. И кинем медный змеевик от малого круга охлаждения мотора.

— Куда? — не поняла Марья.

— Пропустим трубку с антифризом прямо под нашими сиденьями, — Ловчий ткнул пальцем в обледеневшее днище кабины. — Сделаем печку от движка. Будет парить, зато ноги не застудим. И заслонки на радиатор надо поставить железные, чтобы тепло не выдувало на ходу.

Марья посмотрела на машину, прикидывая в уме схему прокладки труб. Ее глаза уже не были испуганными — в них горел сухой интерес подмастерья.

— Медные трубки у механика в углу лежат, я видела, — тихо сказала она. — И припой есть. Я помогу согнуть.

— Вот и ладно.

Святогор подошел к верстаку, на который выложил латунный курьерский тубус. На стыках крышки все еще виднелась тяжелая княжеская печать из красного сургуча. Цилиндр был холодным как лед, и от него едва заметно пахло гарью — той самой, что осталась после плазменного резака диверсантов на тридцатой версте.

Кто-то очень не хотел, чтобы эта почта дошла до Смоленска. И этот «кто-то» сейчас был где-то на Тракте.

Святогор лег прямо на деревянную лавку у печи, подложив под голову свернутый кафтан.

— Гаси прожектор, Марья, — негромко сказал он, закрывая глаза. — На сон четыре часа. На рассвете начнем перебирать железо. Тракт ждать не будет.

Святогор открыл глаза до первых петухов. Раненые мышцы плеча стянуло жестким, горячим узлом, но лихорадки не было — Жива за ночь выжгла навью заразу, оставив на коже лишь грубые, подернутые сукровицей швы сапожной нити.

В углу мастерской, у едва дышащей буржуйки, заворочался механик. Прохор, грузный мужик лет пятидесяти с выжженным пятном от кислоты на щеке, сел на лавке, протирая засаленные веки. Стоило его взгляду упасть на Святогора, как сон с механика слетел. Он мгновенно вскочил, едва не опрокинув ведро с отработкой.

— Светлые боги... Ваше благородие, — Прохор низко поклонился, судорожно стягивая с головы грязный суконный картуз. — Вы уж простите, сморил сон старого... Не признал в ночи господина Ловчего. Да еще из Громовых.

Святогор молча сел, разминая здоровое плечо.

— Машина где? — коротко спросил он.

— Тамочки, в боксе, всё как изволили, — засуетился Прохор, указывая рукой на занавешенный брезентом проем. — Ребята заставные сказывали, вы на тридцатой версте Шатуна механического уложили? Перунова сила... Мы тут в остроге третью неделю носа за ворота не кажем, а вы в одиночку...

— Меньше слов, Прохор, — Святогор поднялся, моргая от резкой боли в плече. — Работы много. Солярку и место я оплачу.

— Что вы, какое платить! — механик замахал руками так, словно его обвинили в краже. — С Ловчих за починку серебро брать — грех на слободу накликать. Нам без вас за этими стенами и дня не прожить, коли Навь навалится. Все сделаем в лучшем виде. Только прикажите.

В боксе пахло канифолью, паяльной кислотой и старым солидолом. Прохор обошел покалеченный УАЗ, благоговейно трогая пальцами глубокие борозды на капоте.

— Ну и силища у зверя была, — прошептал он, качая головой. — Жесть как бумагу рвал. Ну ничего, выправим. У меня в углу плита броневая от старого купеческого трактора лежит, из нее новое крыло вырежем.

Марья подошла к верстаку, разворачивая моток медных трубок.

— Сначала змеевик кинем, — твердо сказала она. — Пока капот снят и к двигателю подобраться просто.

Прохор недовольно зыркнул на нее из-под кустистых бровей.

— Слышь, девка, ты бы у печки шла посидела. Не бабье это дело — в механику лезть. Иди вон каши нам свари.

Святогор, осматривавший патрубки радиатора, поднял тяжелый взгляд.

— Она — мой подмастерье, Прохор. И если она говорит гнуть медь, ты берешь трубогиб и делаешь то, что она скажет. Усек?

Механик мгновенно притих, преданно закивав. — Усек, ваше благородие. Не гневайтесь. Коли подмастерье — пускай командует.

Марья благодарно глянула на Святогора, но тот уже вернулся к работе. Нежности на Тракте не приживались.

Следующие четыре часа бокс оглашался мерным стуком кувалды и шипением паяльной лампы. Марья работала молча и зло. Она сама согнула медную трубку, пробила зубилом два отверстия в полу кабины и соединила контур с малым кругом охлаждения дизеля. Прохор, поначалу следивший за ней с недоверием, к полудню лишь уважительно хмыкал, подавая ей то ключи, то куски плотного войлока для изоляции.

— Шустрая девка, — тихо шепнул он Святогору, пока Марья затягивала хомуты под днищем. — Из ваших, слободских?

— С Тракта, — отозвался Ловчий, затягивая болты на тяжелых железных жалюзи, которые они установили поверх радиатора вместо разбитой решетки. — Выжила. Это главное.

Правую фару заменить было нечем, поэтому Прохор притащил с обледенелого склада тяжелый ацетиленовый прожектор со списанной дрезины. Его намертво приварили к левому крылу, защитив толстой решеткой из арматуры. Теперь УАЗ выглядел еще более дико и грозно — асимметричный, обшитый грубыми листами брони, с одним огромным «глазом».

Около полудня в бокс зашел заставной стрелец в тяжелом кожаном доспехе с железными бляхами.

— Господин Ловчий, — боец вытянулся во фрунт, прижимая приклад ручницы к плечи. В его глазах читался суеверный трепет: живого Громова в этих глухих местах видели нечасто. — Воевода Ратибор просит вас пожаловать в управную избу. Дело спешное.

Святогор вытер руки ветошью. — Идем, Марья. Оружие возьми.

Они прошли через внутренний двор острога. Местные жители — бледные бабы в теплых платках, чумазые дети и раненые стрельцы с перевязанными руками — провожали их взглядами. Люди расступались, давая дорогу Ловчему. Некоторые тихо шептали молитвы, касаясь пальцами лба, словно мимо них проносили чудотворную икону.