«Клеть» оказалась приземистым трактиром, срубленным из толстых лиственничных брёвен. Святогор и Марья уселись за тяжёлый дубовый стол в дальнем углу. — Впереди заносы, — негромко проговорил бородатый караванщик за соседним столом, обращаясь словно к своей кружке, но так, чтобы Святогор слышал. — Но это полбеды. «Крестовики» зашевелились. Перекрыли проход у старой эстакады. Поставили заслон и дерут пошлину — половину хабара. У них там пушка паровая на лафете. Напрямик не пройти.

— А в обход? — спросил Ловчий.

— В обход только по Дикому Полю, — караванщик горько усмехнулся. — А там сейчас Мора поднимается. Низины затопило, твари лезут из каждого болота. Выбирай, Ловчий: либо платить «крестовикам», либо кормить болотных суррогатов.

Святогор молчал. Дверь «Клети» тяжело скрипнула, впустив в зал струю морозного пара. Вошёл человек, закутанный в волчий тулуп. На боку у него висела потёртая деревянная укладка. Это был Савелий, местный лекарь. — Где поломанец? — коротко спросил он, не тратя времени на приветствия.

— В ангаре, у машины, — ответил Святогор. — Пошли.

Они вернулись в загон. Никифор сидел на ящике, тяжело дыша. Лицо старика было сероватым. Савелий молча скинул тулуп. — Снимай ватник, дед. Когда старая рубаха была снята, Святогор нахмурился. Правый бок механика посинел, а на месте сломанного ребра проступал нездоровый бугор. Лекарь осторожно провёл пальцами по рёбрам. Никифор сжал зубы, из горла вырвался хрип. — Срослось-то оно срослось, да криво, — вынес вердикт Савелий. — Там кровь дурная скопилась, лёгкое поджимает. Держите его.

Святогор навалился на плечи старика, прижав его к колесу «Урала». Марья мёртвой хваткой перехватила его руки. Савелий действовал быстро. Две медные полые иглы вошли под углом в посиневшую кожу. Из канюль толчками потекла тёмная, застоявшаяся кровь. Старик обмяк, его голова бессильно упала на плечо Святогора.

— Вот так, — лекарь выдернул иглы и начал туго бинтовать грудь Никифора. — Теперь дышать легче станет. Но уговор такой, Ловчий: три дня дед с постели не встаёт. Тяжёлого железа не поднимать. Будет прыгать по ухабам — ребро осколком лёгкое проткнёт.

— Три дня? — прохрипел Никифор, пытаясь вдохнуть. — Да у меня... форсунки не чищены... Тимка один не справится...

— Справлюсь, деда! — Тимка высунулся из-за борта «Урала», держа в руках закопчённую деталь топливного насоса. — Я уже всю грязь вычистил, Прохор показал, как жиклёры продувать. Лежи, не срами команду!

Никифор только бессильно сплюнул в угол.

Три дня застава «Тёплый Ключ» жила своей неторопливой жизнью. Святогор перебирал ступичные подшипники, Марья промывала фильтры, а Тимка таскал Никифору бульон и слушал лекции по теории механики.

К вечеру третьего дня Святогор снова спустился в «Клеть». У очага сидел лишь один человек — старый дорожный проводник Герасим. — Слышал я, ты медью Прохора одарил, — негромко заговорил Герасим. — Да только солярка эта тебе не поможет, коли на «крестовиков» нарвёшься. Они мост держат мёртвой хваткой. Святогор опустил взгляд на карту из промасленной парусины, что лежала перед стариком. — Почему их не выбьют? — спросил он. Герасим усмехнулся. — Пробовали. Да только их атаман, Клыч, бывший сотник из гвардии Новгородского Полиса. Он правила войны знает. Мост разводной. Чуть почуют силу — поднимают среднюю секцию, и стой кури на том берегу. Старик придвинулся ближе. — Клыч не просто пошлину берёт. Он хабар ищет особый. Говорят, ему из Москвы заказ пришёл на редкий вычислитель имперских времён. Тот, кто этот прибор ему привезёт — проедет бесплатно. А кто без него сунется — оставит на мосту и машину, и жизни. — Где они надеются его найти? — спросил Ловчий. Герасим указал пальцем на тёмное пятно на карте, в самом сердце Дикого Поля. — Сороковая миля. Там, в лесах, застрял старый имперский состав «Ярослав». Только соваться туда — верная смерть. Там Стынь такая, что металл колется как стекло, а в вагонах до сих пор спят суррогаты Нави. Святогор поднялся, бросив на стол медную монету за пиво старика. — Спасибо за разговор, отец. — Береги себя, Ловчий, — бросил вслед Герасим. — Тракт дураков не прощает, а смелых — хоронит первыми.

Святогор вышел в холодную ночь. Его экипаж отдохнул. Никифор шёл на поправку, «Урал» был готов к бою. Пришло время решать, какую цену они готовы заплатить за право двигаться дальше.

Ревун на водонапорной башне завыл сипло, надсадно, словно простуженный зверь. Звук этот, тяжёлый и низкий, мгновенно разнёсся по бревенчатым улочкам заставы, заставив испуганно захлопать ставни изб.

Святогор в этот момент стоял на стремянке у правого борта «Урала», затягивая болты крепления деревянного терема к раме. При первых звуках тревоги он замер, не выпуская из рук тяжёлого накидного ключа. Механический окуляр на его левом глазу с сухим стрёкотом перенастроил фокус, выхватывая сквозь приоткрытые ворота ангара белёсые клубы пара, стремительно поднимавшиеся над соседним каменным строением.

— Барин! — из каморки над ангаром вывалился дед Никифор. Шёл он боком, придерживая перебинтованные рёбра, но в свободной руке уже сжимал свой верный разводной ключ. — Слышь? Водокачка задыхается! Гудит котёл-то, матерь пресвятая, неровно гудит!

— Тимка, Марья — оставаться у машины, — коротко приказал Святогор, легко спрыгивая на земляной пол. — Никифор, за мной. Но аккуратно, рёбра побереги.

— Какое там «побереги»! — прохрипел старик, трусцой припуская следом. — Ежели у них там магистральный редуктор рванёт, нас тут всех кипятком ошпарит вместе с нашей новой соляркой!

Здание водокачки представляло собой приземистый, закопчённый куб из серого довоенного бетона. Из всех щелей его ворот наружу с шипением вырывались струи белого перегретого пара. Воздух здесь был влажным, горячим и удушливым; он мгновенно оседал каплями конденсата на лицах и одежде. Пахло варёным железом, тухлой болотной водой и жжёной паклей.

Святогор толкнул тяжёлую дубовую дверь. Внутри всё было затянуто плотным белым туманом. Сквозь него тускло пробивался оранжевый свет плазменных горелок под огромным цилиндрическим корпусом котла. Насос высокого давления выл на пронзительной, визгливой ноте.

У распределительного щита суетились трое местных кочегаров. Старший из них, здоровенный, угрюмый мужик с исчерна-красным лицом, размахивал тяжёлой кувалдой, прицеливаясь по маховику магистрального вентиля.

— Осади, дубина! — истошно заорал Никифор, едва переступив порог. — Не смей бить! Чугун расколешь!

— Поди прочь, старик! — огрызнулся кочегар, занося кувалду. — Маховик заклинило намертво! Сейчас редуктор лопнет!

— Стой, коновал! — раздался вдруг сверху, из густых клубов пара, резкий, пронзительный женский голос. — Руки оторву и в топку брошу! По резьбе кувалдой бить вздумал, пень неструганый?!

Святогор вскинул голову. Там, на высоте двух саженей, прямо на скользкой медной трубе обводного контура сидела женщина. На вид ей было за шестьдесят — сухая, поджарая, в прожжённом кислотой ватнике и засаленном кожаном фартуке. Из-под рваной шерстяной шапки выбивались седые, жёсткие пряди. В её жилистых руках был зажат огромный трубный ключ.

— Степанна, слезай! — крикнул снизу кочегар. — Взорвёмся же сейчас!

— Не взлетите, пока я тут! — рявкнула баба Стёпа и с силой ухнула ключом по гайке сальника. — Ну же, тварь ржавая, поддавайся...

— Слышь, ведьма! — заорал Никифор, подбегая ближе. — Ты куда ключ наложила? Там же резьба левая, левая, говорю! Ты её намертво сейчас закусишь!

Степанна замерла, вперив в Никифора свои злые, умные серые глаза. — Чего?! Какая левая? Это обводной контур Ковровского литья! Там всегда правая шла!

— Правая у тебя в голове вместо мозгов! — Никифор, забыв про боль в боку, резво взобрался по пожарной лестнице на технологическую площадку. — В тридцать седьмом Ковровский завод под медно-колпачковый стандарт перешёл! Магистральные вентили с левой нарезкой шли, чтоб давлением изнутри резьбу не выдавливало! А ну, пусти!