Еремей повернулся к экипажу Буханки. Старик подошел к Тимке. Полез за пазуху и достал из-за отворота тегиляя резной амулет из мамонтовой кости на кожаном шнурке.

— Держи, юнга, — тихо молвил Еремей, надевая амулет на шею пацана. — Это мне еще отец передал, когда я на Вятский Тракт в первый раз вышел. Она от Стыни и Моры бережет. Носи и отца помни.

Тимка сжал теплую кость пальцами, глотая подступивший к горлу ком. — Спасибо, дядька Еремей...

Еремей поочередно пожал руку деду Никифору, сурово кивнул Марье и низко поклонился Святогору: — Живы будьте, Ловчий. Пусть Перун вашу коробку на всех Трактах бережет.

— Живи спокойно, Еремей, — ровно отозвался Святогор.

Старик повернулся и скрылся за дубовыми дверями Подворья.

Тимка смотрел ему вслед, крепко сжимая амулет. Пацан оглянулся на Броне-Буханку, на Марью, Никифора и Святогора. В его глазах больше не было тоски сироты. На этом причале пацан окончательно понял: его настоящий дом — это закованный в сталь бронеход, а его семья — эти три суровых человека.

— На Купеческий Рядок, — скомандовал Святогор, прыгая за штурвал.

На Купеческом Рядке Белозерска Святогор выгодно сбыл трофеи с буеров: катушки, патрубки и радиоприемник. Купец отсчитал Ловчему сорок серебряных рублей. Теперь у них было три золотых и двести семьдесят серебряных монет.

Но закупки под южный поход потребовали серьезных трат. В Черных Дубравах правила Мора — влажная Навь, славящаяся ядовитыми спорами. По законам Тракта обычная резина там сгнивала за две недели.

Дед Никифор в зелейной лавке взял пять банок противогрибкового дегтя с серным мылом и воском. Святогор закупил четыре противоспоровых респиратора. Марья — два мешка сухого угля, три десятка каленых болтов и пару банок пушечного сала. На заправочной эстакаде баки и бочки на крыше залили под горловину чистейшей смоленской соляркой.

Закупки обошлись в двадцать пять серебряных рублей.

К полудню Броне-Буханка стояла укомплектованной и готовой к броску на Юг. Но когда Святогор направил машину к Южным Воротам, выезд с Купеческого Рядка перекрыли.

Поперек дороги встали трое мытных стрельцов с тяжелыми самопалами, а из будки Мытни вышел сам Приказчик — грузный, плешивый мужик в засаленном бархатном кафтане.

Приказчик подошел к капоту Буханки, похлопал тростью по таранному отвалу и глухо сплюнул под колеса: — Стой, повозка! Приказчик Мокей. Вы с Севера приперлись, хабар на Купеческом Рядке сбыли, а «Северный Трофейный Налог» в казну не внесли! Сверх того — на машине установлено неучтенное огнеметное и арбалетное орудие! Гони сто рублей серебром, или сдавайте факеломет и струномет на хранение! По закону Белозерского Посада задерживаю!

В салоне Буханки наступила звенящая тишина.

Дед Никифор через верхний люк бесшумно навел ствол факеломета точно в грудь Приказчика. Марья припала к боковой бойнице, наставив стальной наконечник каленого болта точно в сальную шею чиновника. Тимка подал ей из ящика второй запасной планшет.

Святогор плавно отжал бронедверь и вышагнул на подножку. Он не стал выхватывать меч. Он просто стоял — закованный в стальной тегиляй, огромный, спокойный и холодный. На его правой руке тускло блеснул перстень Рода Громовых.

Святогор полез за пазуху и достал латунный кодекс — «Устав Имперского Тракта».

— Выпуск четырнадцатый, артикул второй, — голосом, похожим на хруст ломающегося льда, произнес Святогор. — «Гильдейские Ловчие Высших Родов с Воеводскими прогонными грамотами освобождаются от всех местных, Посадских и Мытных сборов на территории Империи».

Святогор сделал шаг с подножки. Мокей инстинктивно отшатнулся.

— Попытка вымогательства серебра у Ловчего Рода Громовых при исполнении, — продолжал Святогор, шаг за шагом приближаясь, — по Артикулу сороковому карается смертью на месте. Без суда и Вече.

Святогор положил ладонь на эфес плазменного кладенца. Щелчок контактора. Клинок отозвался сытым, угрожающим, низким гудением. Синее плазменное марево слабо осветило испуганное лицо Приказчика.

Трое мытных стрельцов, разглядев перстень и плазму, с поспешностью опустили самопалы и уперлись спинами в бревенчатую будку.

— Ваше... ваше благородие... — у Мокея подкосились колени. — Простите зазря! Недоглядели!

— Печать на прогонку, — отрезал Святогор.

Приказчик дрожащими пальцами шлепнул гербовую печать на Прогонную Грамоту.

— Готово! Проезжайте свободным ходом! — зазаикался Мокей.

Святогор забрал грамоту, выключил клинок и запрыгнул за штурвал. Шлагбаум со скрипом пополз вверх.

Дизель Броне-Буханки взревел. Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил за Южные Ворота.

И сразу за чертой города бетонный Тракт оборвался.

Перед ними выросли Черные Дубравы. Огромные вековые дубы и мореные вязы смыкались кронами высоко над дорогой, полностью перекрывая дневной свет. Под колесами Буханки исчез асфальтобетон — началась раскисшая, глубокая, глинистая колея, испещренная огромными переплетенными корнями.

Мороз исчез. Вместо него в дефлекторы кабины ворвался тяжелый, влажный, теплый туман. Пахнуло прелой листвой, мокрой дубовой корой, болотным газом и едким, сладковатым духом Моры — южной Нави.

— Надеваем маски, — скомандовал Святогор.

Экипаж быстро натянул противоспоровые респираторы. Латунные коробки фильтров с углями и серебром защелкали клапанами.

Святогор переключил передачу на пониженный ряд, крепче сжал шипованный обод штурвала и направил двухтонный стальной бронеход в глубину сумрачного Чернолесья.

За поворотом глинистой колеи выросла дубовая арка — ворота «Слободы Святого Корня».

Вход в поселок преграждал двойной частокол из массивных бревен. Поселок был построен над сетью крытых траншей, в которых культисты выращивали «навьи клубни» — бледную корневую губку, пропитанную болотным газом. По всему периметру слободы стояли вековые дубы, утыканные сотнями медных трубок, по которым в бочки капал ядовитый древесный сок.

Едва Броне-Буханка затормозила перед шлагбаумом, из ворот высыпали жители. При виде бронехода слобожане с молитвенным истовством повалились на колени прямо в жидкую глину.

— Спаситель пришел! — запричитали бабы, бившись лбами о мерзлые корни. — Святой Корень услышал молитвы!

Святогор чуть прищурился. В фанатичном шепоте и глубоких поклонах пробивалась не просто богомольность, а тупая, холодная, безумная преданность. Так смотрят люди, полностью отдавшие свой разум чужой воле.

— Крепко их Мора прижала, — тихо прохрипел через фильтр дед Никифор.