Тимка сидел рядом с Никифором. Пацан с гордостью выложил на скатерть свой амулет из мамонтовой кости и новый разводной ключ с медной втулкой, который ему подарил дед в кузнице. — Я теперь настоящие заклепки грею! — с азартом шептал Тимка Марье, показывая заскорузлые от сажи пальцы. — Святогор сам сказал, что я быстрый на подхват!

Марья улыбнулась. Впервые за все сотни верст пути с лица девушки ушла суровая настороженность. В каминном отсвете ее глаза горели теплым, спокойным светом. Девушка аккуратно подправила ремень струномета, висевшего на спинке стула, и подвинула Тимке лучший кусок сазана.

Святогор смотрел на свою команду.

Ловчий молча отхлебнул горячего сбитня. В его голове пронеслась короткая, чеканная мысль. Еще пару месяцев назад у него ничего не было, кроме помятого «бобика» и холодного одиночества Тракта. А сейчас... Перед ним сидела сирота из тульской деревни, ставшая хладнокровным метким стрелком. Старый механик, вернувший себе силу. И мальчишка-курьер, вцепившийся в машинную службу.

Они больше не были случайными попутчиками. Они превратились в спаянный кровью, сталью и огнем единый экипаж. В настоящую семью, для которой Броне-Буханка стала не просто машиной, а нерушимым стальным домом.

Святогор перевел взгляд на соседние столы, чутко ловя разговоры. В трактире собирался весь цвет речных и степных путей. В углу сидели степные вестовые в кожаных куртках со шпорами, за центральным столом шумели речные кормчие, а у стойки переговаривались бродячие Ловчие.

— Чернолесье за Затоном кончается! — басил один из степняков, стуча кружкой по дубовому столу. — Там степь начинается! Дикое Поле!

— А что на Степном Тракте? — подал голос речник. — Мора есть?

— Нету там Моры! — ответил степняк. — Мора в дубровах осталась. Зато в ковылях Степная Навь гуляет. Ветровые суррогаты да хазарские автоматоны прошлых веков. Из курганов вылазят, на движки и горячую кровь кидаются. Да и кочевые Отреченные вдоль балок лютуют.

— А до Воронежских Ворот как дорога? — спросил другой.

— Пятьсот верст чистой степи, — ответил вестовой. — Бетон там старый, ковылем пророс, но проехать можно. Ежели коробка крепкая да плазма на взводе — прорваться можно.

Святогор запомнил каждое слово. Ловчий допил сбитень, полез за пазуху и разложил на столе общую казну.

Три тяжелых золотых рубля. Двести семь серебряных монет. Две бочки солярки на крыше. Мешок Южного Янтаря в закромах. И два новых Янтарно-Плазменных чипа за поясом. Капитал был солидным. Команда была сыта, подлечена и готова к бою.

Утром Броне-Буханка выкатилась из Нижнего Эллинга.

Машина блестела свежей смоляной промазкой и ровными заклепочными швами. Правый борт, усиленный рессорной сталью, выглядел монолитно. Дед Никифор занял свое место у факеломета, Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у ящика с припасами.

Святогор сел за штурвал, выжал сцепление. Поворот ключа.

ВЗУХ-РОКОТ!

Дизель Броне-Буханки взревел — сыто, мощно, басовито, наполняя салон привычной, родной вибрацией. Святогор с хрустом вбил первую передачу. Тяжелый бронированный дом на колесах перекатился через последний настил плавучего моста Вольного Затона и выскочил на бетонированную полосу Тракта.

Густые Черные Дубравы остались позади.

Перед героями до самого горизонта раскинулось бескрайнее, залитое весенним солнцем Дикое Поле — Степной Тракт, уходящий в ковыли, к новым землям и новым битвам.

Степной Тракт выматывал своей бескрайностью.

Первые четыре дня пути после Вольного Затона слились в один непрерывный, раскаленный гул дизеля. Густые Черные Дубравы окончательно потонули за северным горизонтом. Им на смену пришло Дикое Поле — гигантская, колышущаяся под весенним ветром равнина, заросшая серебристым ковылем и сухой, горькой полынью.

Старый бетонированный Тракт здесь был разбит жарой и временем. Четырехполосная дорога, некогда связывавшая центральные губернии с южными морями, проросла степными травами. Колеса Броне-Буханки то с сухим хрустом катили по выкрошенному бетону, то чавкали в глинистых балках, выбитых дождевыми промоинами.

Святогор вел машину ровно, держа скорость на сорока верстах в час.

Ловчий берег дизель и шины. Окуляр на его глазу был сдвинут на лоб — над Степным Трактом стояло чистое, высокое небо, не отравленное ни морозной Стынью, ни ядовитыми спорами Моры.

За окнами стояли сухие, теплые сумерки шестого дня пути. В кабине пахло разогретым на солнце железом, подсохшей смоляной промазкой, сушеной полынью и горячим чаем.

— Тимка, давление масла проверь! — раздался с задней полки уверенный голос деда Никифора.

— Три с половиной, дед! — откликнулся пацан из-под капотного кожуха.

Никифор сидел на своей полке, откинувшись на мягкий мешок с войлоком. Прошло уже больше недели с момента боя за слободу. Жесткий кожаный корсет бабки Марфы сделал свое дело: сломанное ребро прижилось и срослось, а глубокий порез на плече затянулся плотной розовой коркой. Старик больше не кряхтел при каждом ухабе, хотя тяжелых кувалд ему пока в руки не давали.

Никифор с гордостью наблюдал за Тимкой. Пацан за эти дни окончательно освоился в масляном чреве машины. Тимка сам — под чутким руководством деда — проверял натяжение ремня нагнетателя, сливал отстой из солярных фильтров и шприцевал поворотные кулаки переднего моста.

— Добрая работа, юнга, — похвалил Никифор, отхлебывая чай. — Главное — масленку не жалей. Живое железо смазку любит.

Марья сидела у открытой боковой бойницы. Девушка держала на коленях перебранный струномет. Каждые пятьдесят верст Марья проверяла натяжение новой янтарной жилы и смазывала спуск. Ее глаза сканировали марево ковылей, где в отдалении периодически возникали и гасли одинокие синие сполохи Степной Нави.

К исходу восьмого дня пути они встали на ночлег у руин «Старой Эстакады».

Это был гигантский бетонный путепровод прошлого века, рухнувший в глубокую степную балку. Массивные каменные быки закрывали Буханку от гулявшего по ковылям сухого вечернего ветра.

Святогор заглушил мотор. В установившейся тишине было слышно лишь, как со щелканьем остывает на капоте сталь и как поют в сухой траве степные цикады.

Тимка и Марья быстро развели у колеса небольшой, укрытый от чужих глаз костерок из сухого полынного валежника. Над огнем закипел пузатый медный чайник с чабрецом и брусничной сушкой.

Дед Никифор выбрался из салона самостоятельно. Старик осторожно повел левым плечом, сделав глубокий вдох: — Не колет! Слышь, Святогор, совсем ребро отпустило! Корсет завтра сдернуть можно!

— Рановато, дед, — спокойно ответил Ловчий, нарезая лосятину на деревянной доске. — Степь спешки не любит. Еще пару дней в корсете походишь, пока до гор не доберемся.

— До гор? — переспросил Тимка, принимая кружку с чаем. — А что за горы, Святогор?

Ловчий посмотрел на юг, где за тёмной линией горизонта угадывались сизые, туманные силуэты далеких хребтов.

— Горный Рубеж, — ровно ответил он. — Там кончается Дикое Поле. Там стоят тяжелые каменистые Полисы. Место суровое — железо там ценят больше золота, а правят не Воеводы, а Техно-Волхвы.

— Техно-Волхвы? — завороженно переспросил Тимка.

— Они самые, — подхватил Никифор, грея ладони о кружку. — Служители Священного Механизма. Они верят, что Катаклизм произошел оттого, что люди забыли законы Машинной Службы. У них там свои монастыри — с паровыми органами, стальными иконами да плазменными кузнями.