Святогор загнал Буханку над ямой. Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом.

Первым делом растопили прилегающую к эллингу каменную баню. Горячая вода, пар от раскаленных голышей и дубовые веники смыли с героев всю грязь проклятого похода: въевшийся деготь, запекшуюся кровь культистов, серную копоть и угольную пыль.

Пока Марья и Тимка отмывались, Святогор привел из слободского подворья местную знахарку — бабку Марфу.

Старая, коренастая лекариха с въедливыми серыми глазами быстро осмотрела раненого деда Никифора. Старуха ощупала сломанное ребро, неодобрительно поцокала языком, но хватку Марьи похвалила: — Повязка добрая, девка на совесть стянула. Ребро срастется.

Марфа промыла рассеченное плечо Никифора целебным соком живокоста, густо замазала рану воск-елейной мазью и наложила поверх ребер жесткий корсет из вываренной воловьей кожи на тугих шнурках. Никифор заходился от боли, кряхтел и ругался, но едва корсет затянули — старик облегченно выдохнул. Боль спала, дыхание стало ровным.

— Вот так, дед, — шамкнула Марфа, забирая плату в три серебрушки. — Пей отвар на сосновых почках, тяжестей не поднимай — и через две недели будешь снова молотом махать.

На ужин трактирщик принес прямо в сухую горницу на втором этаже огромный чугунок с парной ухой из свежего речного сазана, пышный пшеничный хлеб, кусок соленого сала с чесноком и пузатый медный чайник с крутым сбитнем.

Экипаж сел за дубовый стол.

Впервые за много недель вокруг них не было ни звенящей Стыни, ни ядовитой Моры, ни шепота культистов. В горнице жарко трещали дрова в печи, на столе дымилась горячая еда, а за окном тихо и умиротворенно плескалась речная вода Вольного Затона.

На следующее утро в кузнице Нижнего Эллинга закипела работа.

Первый этаж наполнился звоном металла, свистом мехов и густым духом растопленного березового угля. Броне-Буханка стояла над смотровой ямой. На ее правом борту красовался глубокий, рваный шрам — след от удара двухметровой дисковой пилы Древосечца.

Дед Никифор сидел у горна на широкой скамье. Корсет из воловьей кожи намертво фиксировал сломанное ребро, не давая ране тревожить деда, а сам старик с удовольствием исполнял роль главного мастера-наставника.

— Выправляй, Святогор! — басил Никифор, указывая костяным пальцем на вмятину. — Наложи пятитонный домкрат прямо изнутри, под балку! Тимка, грей заклепки!

Работа шла сочно и слаженно.

Святогор установил внутрь салона гидравлический домкрат, навалился на рычаг. Металл со стоном и гулом поддался. Помятая рессорная сталь обшивки с клацаньем выпрямилась: БАМ-КЛАЦ!

Тимка орудовал у малого углового горна. Пацан щипцами доставал из раскаленных углей стальные заклепки, ловко подбегал к борту машины и вгонял их в свежепросверленные отверстия. Святогор подставлял с обратной стороны тяжелую стальную обжимку и двумя точными ударами шестнадцатифунтовой кувалды осаживал головку: КЛАЦ-БАХ! КЛАЦ-БАХ!

Поверх поврежденного участка Святогор и Тимка наварили два тяжелых стальных уголка, усилив бок машинного кузова, и обильно промазали свежую сталь смоляным дегтем.

Тимка вытер лоб засаленным рукавом ватника, гордо глядя на ровный, блестящий заклепочный шов.

— Могуч юнга! — хмыкнул Святогор, похлопав пацана по плечу. — Руки откуда надо растут. Из тебя настоящий машинный мастер выйдет.

К полудню приступили к главному делу — огранке янтаря.

Святогор достал из закромов Буханки тот самый замшевый мешок, добытый в погребе сожженной слободы, и выложил на верстак полдюжины крупных, маслянистых кусков Южного Янтаря-смоляка. Камень горел на свету глубоким, рубиново-красным огнем.

— Тонкая работа, барин, — Никифор поправил очки-лупы. — Смоляк — лучший природный накопитель. Если правильно контакты свести, он Живу в плазму будет перегонять почти без потерь.

Святогор закрепил кусок янтаря в тисках. С помощью тонких надфилей и полировочной пасты он методично, миллиметр за миллиметром, вытачивал из бесформенного камня идеальный прямоугольный кристалл.

Затем Ловчий приготовил две латунные гильзы-оболочки, выстланные внутри серебряными контакторными пластинами. Святогор осторожно вставил янтарные кристаллы в гильзы, намертво завальцевав края. В руках Ловчего оказались два новых Янтарно-Плазменных чипа — тяжелые латунные бруски с прозрачными рубиновыми окнами, внутри которых мерцали серебряные нити.

Святогор подошел к своему кладенцу. Отжал крышку питательного паза на гарде и вогнал свежий янтарный чип. Щелчок контактора.

ВЗУХ-РОКОТ!

Из гарды с оглушительным, сытым, низким ревом вырвался луч плазмы. Но теперь клинок горел иначе. Вместо обычного синего огня лезвие пульсировало ослепительным, золотисто-синим пламенем. Температура плазмы выросла на треть, а индикатор емкости на браслете показал, что янтарный чип держит заряд вдвое дольше прежних тульских батарей.

— Ну и сила... — завороженно прошептала Марья, закрывая глаза ладонью от яркого света.

— Добрая сборка, — удовлетворенно кивнул Никифор. — Теперь твоим кладенцем можно броневик напополам вдоль рамы резать.

Следом занялись арбалетом Марьи.

Дед Никифор лично проследил, чтобы плечи струномета прокалились в ванне с горячим масляным отваром. Сталь рессоры впитала закал, став упругой и гибкой. Марья установила новую стальную тетиву, взвела ворот: трещ-трещ-трещ.

Спуск сработал мгновенно, без единого люфта. Сила боя струномета выросла так, что каленый болт с сорока шагов теперь пробивал двухдюймовую сосновую плаху насквозь вместе с железной подкладкой.

К вечеру весь арсенал команды был очищен, отремонтирован и закален.

Броне-Буханка стояла в эллинге — с обновленной броней, заправленными баками и новым мощным оружием.

Святогор закрыл кузницу, убрал инструменты и повернулся к экипажу: — Идем в трактир. Пора послушать, чем дышит Степной Тракт.

Трактир «Речной Кормчий» стоял на заглавных железобетонных сваях прямо над тихой речной заводью.

Внутри двухсветного зала из мореной лиственницы стоял густой, уютный шум. В гигантском камине из дикого серого камня жарко гудели сухие дубовые кряжи. В воздухе мешались аппетитные запахи: запеченный в сметане речной сазан с чесноком, пышный пшеничный каравай, заваренный на бруснике и меду горячий сбитень и легкий дух хорошего табака.

Святогор, Марья, дед Никифор и Тимка заняли дубовый стол у самого камина. На столе перед ними стояло блюдо с румяным, шипящим сазаном, миска соленого сала с тмином, краюхи хлеба и четыре оловянные кружки.

Никифор, опираясь на жесткий кожаный корсет, аккуратно сел на широкую скамью. Корсет держал сломанное ребро намертво — дед больше не корчился от боли, смог выпрямить спину и отхлебнул из кружки с видимым удовольствием: — Эх, хорошо... Бабка Марфа на совесть стянула! Нигде не колет, дыхание ровное!