За его спиной Древосечец со страшным скрежетом рухнул навзничь. Шеститонная железная махина развалилась на куски, превращаясь в кучу горящих шестерен, лопнувших станин и обугленных костей.

В ту же секунду центральный корневой столб во дворе слободы с сухим треском лопнул пополам и осыпался на землю трухлявой трухой. Навья подпитка прервалась.

Наставник Саворий, увидав гибель своего идола, издал истошный вопль. Его кроткое лицо превратилось в перекошенную маску безумия. Староста выхватил из-за пазухи костяной ритуальный нож и в слепой ярости бросился на Святогора: — Сволочь! Сволочь московская! Ты убил Кормильца!

Святогор даже не изменил шага. Один короткий, горизонтальный взмах плазменного кладенца.

Синяя нить с пронзительным шипением рассекла Савория пополам прямо через грудную клетку. Резной дубовый посох ересиарха разлетелся снопом искр. Старик рухнул в глину, мгновенно затихая.

С культом было кончено.

Святогор и Марья спустились в глубокую кладовую под избой старосты. В подземном погребе они нашли то, ради чего рисковали машиной. На дубовом стеллаже лежал тот самый замшевый мешок с Южным Янтарем-смоляком — пудовая сума крупного, чистого, маслянисто поблескивающего янтаря.

Рядом стояли две запечатанные бочки с очищенным древесным дегтем. Святогор забрал янтарь, а бочки с дегтем с помощью лебедки подтянули и намертво закрепили на крыше Броне-Буханки.

Дед Никифор, несмотря на адскую боль в груди, поднялся к верхнему люку Буханки. — Выжигаем, барин? — спросил дед через силу, стиснув зубы.

— Выжигаем, — отрезал Святогор. — До самого корня.

ВЗУХ-ФФФ!

Ревущие струи огня из факеломета накрыли Слободу Святого Корня. Вспыхнули мореные избы, траншеи с навьими клубнями, дубовые навесы и корневые вехи. Внутренний двор превратился в очистительный костер. Густой белый дым со скрежетом выжигал из воздуха последние споры Моры.

Внутри Броне-Буханки кипела работа. Машина стояла за воротами пылающей слободы. Дизель басовито молотил на холостых оборотах.

Марья и Тимка обрабатывали раненого деда Никифора. Девушка ловко промыла глубокий порез на плече деда спиртом и густо замазала дегтярной мазью. Затем Марья и Тимка с силой, в четыре руки, туго перетянули грудную клетку Никифора широкими кожаными ремнями, фиксируя сломанное ребро.

Никифор заходился от боли, судорожно стискивая стальной ключ, но не издал ни единого стона. Только харкнул сухой кровью на ветошь и зарычал: — Тяни, девка, тяни сильнее! Ребра срастутся! Главное — коробку отстояли!

Тимка подал деду кружку с горячим, крутым сбитнем на бруснике. Старик жадно отхлебнул, утирая пот с седой бороды, и посмотрел на мешок с янтарем, лежащий на столе: — Ну и янтарь... — прохрипел Никифор с уважением. — Чистая плазма! Из такого смоляка мы себе такие чипы откуем — любой Полис завидовать будет!

Святогор разложил на столе общую казну отряда. Три тяжелых золотых рубля. Двести пятьдесят серебряных монет. Мешок редчайшего Южного Янтаря. И две бочки дегтя на крыше.

Ловчий сел за штурвал, выжал сцепление и повернул ключ. Дизель Броне-Буханки зарычал ровно, сыто, победно.

Тяжелый бронированный дом на колесах выскочил на раскисшую глинистую колею Южного Тракта и понесся вперед — сквозь густые Черные Дубравы, унося спаянный кровью экипаж навстречу новым землям и новым контрактам.

За сороковой верстой от сожженной слободы густые кроны Черных Дубрав внезапно расступились.

Броне-Буханка выскочила из давящего лесного полумрака на высокий, обрывистый береговой яр. И в ту же секунду ядовитый, желтовато-зеленый туман Моры исчез. Словно кто-то провел невидимую черту по черной глине Тракта.

Смятый и перепачканный запекшейся смолой капот Буханки выкатился под чистое, светлое весеннее небо. В открытые окна ворвался совершенно иной ветер. Он больше не разил прелым мицелием и болотным газом. Воздух был прозрачным, хрустальным и чистым — он пах свежей речной водой, мокрой ивовой корой, талым снегом и прогретой солнцем землей.

Святогор плавно нажал на тормоз.

Ловчий глубоко вздохнул, поднес руку к лицу и отжал латунные защелки респиратора: КЛАЦ-ЩЕЛК. Сдернул с лица тяжелую кожаную маску и с наслаждением сделал первый за много дней глубокий вдох. Свежий речной воздух зашел в легкие раскаленной прохладой, смывая въевшийся дух дегтя и угольной пыли. Ловчий вытер рукавом пот и сажу со лба, щурясь от светлого неба.

В салоне раздалась суета.

Марья и Тимка с радостным выдохом сбросили свои маски. Пацан моментально высунулся в боковую бойницу, жадно заглатывая свежий ветер. На его щеках остались смешные черные круги от угольных фильтров, но глаза горели чистой, пацанячьей радостью.

— Воздух... — выдохнул Тимка, вытирая нос. — Марья, смотри! Река! Настоящая живая вода!

Марья сняла маску, растрепав густые волосы. Девушка с улыбкой подставила лицо речному бризу, оттирая сажу с подбородка.

Даже дед Никифор, осторожно держась за туго перетянутые ребра, сбросил свой респиратор и со свистом выдохнул: — Ох, благодать... Выскочили из болотной удуши! Ну и гадость эта ваша Мора!

С берегового яра открывался вид на Вольный Затон.

Поселок-крепость раскинулся в широкой речной излучине. Затон был построен прямо над водой — на гигантских железных сваях и дубовых быках, окованных полосовой сталью, чтобы весенний ледоход не мог повредить строения.

Между свайными домами тянулись широкие деревянные мостки, по которым шагали люди. У многоярусных причалов покачивались сотни паровых фелюг, купеческих барж и плотов с лесом. Над крышами изб из мореной сосны высились трубы коптилен, выплевывавшие аппетитные столбы белого дыма. На высоких железных башнях развевались зеленые флаги Независимого Гильдейского Братства.

Вольный Затон был нейтральной территорией — местом, где отдыхали речные кормчие, бродячие Ловчие и независимые артели.

Святогор направил Буханку вниз по песчаному съезду.

На водяной заставе дежурный речной урядник — рослый мужик в кожаном бушлате с бронзовыми пуговицами — уважительно оглядел избитую, заляпанную дегтем, но свирепую броню Буханки.

— С южных просек прорвались, Ловчий? — спросил урядник, принимая дежурную пошлину в один серебряный целковый. — Говорят, в Чернолесье нынче Мора лютует?

— В Чернолесье чисто, — коротко ответил Святогор. — Свободный проезд.

Урядник оттиснул пропускной штамп, и Броне-Буханка гулко загрохотала шипованными колесами по дубовому настилу плавучего моста.

Святогор снял на три дня «Эллинг номер Семь» — изолированный двухэтажный каменный бокс у Нижней Пристани. Плата составила пять серебряных целковых, но бокс стоил каждого медяка.

На первом этаже располагался просторный, отапливаемый паровой трубой гараж с глубокой смотровой ямой и рабочей кузницей. На втором этаже находилась сухая, пахнущая сосновым тесом жилая горница с высокой кирпичной печью и широкими деревянными нарами.