Святогор вогнал педаль газа в пол.

Двойной нагнетатель под капотом взвыл нечеловеческим голосом. Двухтонная стальная туша Броне-Буханки сорвалась с места, превращаясь в разогнанный стенобитный снаряд.

Удар!

Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями на полном ходу врезался в толпу Закоченевших. Хруст ломающихся костей слился со звоном лопающегося мерзлого мяса. Машину ощутимо тряхнуло, скорость упала, но масса сделала свое дело. Закоченевших расшвыряло по снегу уродливыми комьями.

Дед Никифор рванул верхний люк и высунул ствол факеломета.

ВЗУХ-ФФФ!

Ревущий столб горящей сосновой смолы и отработки накрыл левый фланг культистов. Мерзлая плоть вспыхнула яростным пламенем. Навьи суррогаты заверещали тонко, со свистом выходящего пара. Завоняло жженой костью и горячим дегтем.

Марья припала к смотровой щели. Щелк-ДЗИНЬ! Стальной болт из струномета сшиб культиста, занесшего лом над капотом. Второй выстрел пробил сустав верзиле с бревном-тараном.

Святогор ударил по тормозам у самых ворот острога, вышиб водительскую дверь и выскочил на подножку.

Втянул морозный воздух через сомкнутые зубы. Раздул внутренние мехи. В жилах закипела Ярь. Раскаленная кровь выжгла онемение в мышцах. Глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем.

Щелчок контактора. Синий огонь плазменного кладенца разрезал сумерки.

Прыжок.

Святогор ворвался в гущу Закоченевших, отсекая их от ворот. Короткий выпад — синяя нить перерубила грудину ближайшему культисту. Уход с линии удара. Взмах — плазма со свистом отсекла руку с вмерзшим топором. Ловчий двигался с жестокой, расчетливой быстротой. Ни одного лишнего движения. Клинок резал промороженную плоть, испаряя Навьи Ядра.

— Никифор! Марья! Со мной в котельную! — рявкнул Святогор, прорубая путь к дверям подвала.

Дед Никифор выскочил из салона с двухпудовым разводным ключом и баллоном эфира. Марья прикрывала его с фланга, частыми точными выстрелами сбивая подбирающихся культистов. Тимка наглухо запер двери Буханки изнутри, оставшись у печи.

Они вышибли обледенелую чугунную дверь подвала и скатились по каменным ступеням в кочегарку.

Внутри стоял гробовой холод. Огромный чугунный котел был полон синего инея. Паровые трубы покрылись язвами Стыни. Вода внутри магистралей застывала, грозя разорвать металл. У стены, сжимая пустой револьвер, лежал заставской кочегар с пробитой головой.

— Котлу конец... — ахнула Марья.

— Ври больше! — зарычал Никифор.

Старик подскочил к главному коллектору. Тяжелый ключ с визгом крутанул заклинивший маховик. Никифор сорвал заглушку запальника, щедро плеснул эфира прямо в первичную камеру сгорания и высек искру из кресала.

ВЗУХ-ТУМ!

Чугунное нутро котла содрогнулось от эфирного хлопка. Пространство озарилось густым, оранжевым пламенем. Загудели тяжелые чугунные меха, масляные насосы с натужным воем качнули тяжелый мазут.

В трубы с оглушительным, радостным свистом ударил раскаленный пар.

Тепло хлынуло по магистралям острога. Синий иней на каменных стенах котельной зашипел, плавясь и испаряясь белыми клубами. Стынь отступала.

Снаружи раздался дикий, жалобный вой Закоченевших. Лишенные морозной подпитки, Навьи суррогаты стремительно теряли силу. Их мерзлые суставы лопались, подсекаемые теплом. Оставшиеся в живых культисты в панике бросились прочь от стен, растворяясь в тундре.

Стрельцы острога, выбравшись из укрытий, завороженно смотрели на валящий из трубы густой белый пар.

Из управной избы вышел староста «Сарая-12» — седой сотник с наспех перевязанной рукой. Старик подошел к Святогору, тяжело поклонился и протянул суконный узел.

— Упасли, Светлый Ловчий... Кабы не вы — промерзли бы до костей. Возьми. Тут вяленая лосятина, три вязанки сухих березовых дров и двадцать серебряных целковых. Больше у нас в казне нема.

Святогор принял узел, передал его Марье.

— Кто их вел, сотник? — спросил Ловчий, вытирая плазменный меч ветошью.

Сотник помрачнел, взглянув на Север: — Дня три назад проезжал тут один. В черном кафтане. На пальце — перстень Громовых. Назвался Хладным Архитектором. Это он заглушил нашу Веху и натравил Закоченевших. Он держит путь на «Беломорский Острог-3». Сказывал, хочет сорвать Главную Печать и впустить Великую Стынь на весь Север.

Святогор сжал рукоять кладенца. Глаза под окуляром сузились.

— Не впустит, — отрезал Ловчий.

Через час Броне-Буханка стояла у ворот острога, готовая к выходу.

Внутри салона было тепло и сухо. В буржуйке весело трещали свежие березовые дрова. На столе стоял медный чайник с парным сбитнем. Тимка, гордый тем, что ему доверили охранять машину, уплетал лосятину. Марья укладывала припасы в закрома, а Никифор проверял натяжение цепей на колесах.

Святогор сел за штурвал. Направил машину на бетонированную полосу Тракта. Дизель зарычал — сыто, басовито, мощно.

Дизель Броне-Буханки молотил на холостых оборотах во дворе «Сарая-12».

Из выхлопной трубы в морозный воздух вырывался густой столб сизого дыма. В воротах стоял сотник острога, удерживая в руках замшевый кошель с серебром и узел с лосятиной. Но выезд задерживался.

На подножке открытой пассажирской двери, перегородив проход, стоял Тимка.

Пацан топтался на мерзлом бетоне в растоптанных, чужих пимах, судорожно вцепившись обеими руками в стальной поручень. Его глаза, красные от слез и въевшейся копоти, с мольбой и отчаянием смотрели на Святогора, сидевшего за штурвалом.

— Не оставляй, барин! — тонким, срывающимся голосом кричал Тимка, глотая морозный воздух. — Не оставляй у сотника! Возьми с собой!

— Тимка, не дури, — сурово осадил его дед Никифор, выглядывая из салона. — В Сарае котел гудит, каша горячая есть, стрельцы приглядят. А мы в самую Навь едем, на Белое Море! Там тебя Стынь в первую же ночь загребет!

— Не загребет! — пацан шмыгнул носом, размазывая сажу по щеке засаленным рукавом. — Я Тракт знаю! Мой отец фельдъегерем на Вятском направлении двадцать лет отпахал, пока его прошлой весной Снеговеи на тридцатой версте не задрали! А матушка... матушка зимой в Вологде от Стыни слегла, кровь игольчатым льдом взялась... Нету у меня больше никого! Ни избы, ни родичей!

Тимка подался вперед, вглядываясь в холодные серые глаза Ловчего:

— Барин, я всё умею! Отцовскую сумку фельдъегерскую наизусть знаю, все знаки и клейма на вехах разбираю! Я ключи деду Никифору подавать буду, солярку через мешковину цедить, гильзы чистить! Хлеба лишнего не попрошу! Только не оставляй... Из Сарая меня всё равно в казенный приют отправят, а оттуда один путь — в слободские рудокопы!