Святогор сорвал с пояса плазменный меч. Щелчок контактора — и во тьму над Свирью вырвался длинный гудящий луч синей плазмы.

Ловчий рванулся вперед. Синий огонь меча за секунду рассек двоих нападающих вместе с их трофейными панцирями. Святогор двигался с неуловимой, хищной быстротой, превращая штурм бандитов в кровавую кашу.

Поняв, что его пехота сминается, Власов взвыл от ярости и бросился к речному бункеру. За железными воротами заревел мощный шестицилиндровый дизель.

Из бункера на понтоны выскочил «Речной Таран» — тяжелый промышленный трактор, обшитый котельными листами железа, с приваренным спереди зазубренным стальным носом. За штурвалом сидел сам Власов. Наемник вознамерился на полной скорости ударить в лоб Буханки и сбросить ее с понтонов прямо в бурлящую реку.

— Барин, уходи! — закричал сверху дед Никифор.

Святогор в один прыжок очутился в кабине Броне-Буханки, с силой захлопнул дверь и вогнал первую передачу.

— Держись! — рявкнул он Марье.

Ловчий утопил педаль газа. Двойной нагнетатель Буханки взвыл на пределе оборотов. Но Святогор не пошел в лобовую атаку. Он резко вывернул штурвал вправо, заставляя двухтонный бронеход вильнуть на скользком настиле.

Власов, не ожидавший такого маневра, попытался довернуть свой тяжелый трактор, подставляя борт.

Удар!

Тяжелый таранный отвал Буханки с плазменной наплавкой на полном ходу врезался в боковую часть власовского трактора, прямо под гусеничную тележку. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Плазменные зубья отвала пробили котельное железо, впились в ведущий каток и превратили его в месиво.

Броне-трактор Власова потерял управление. От страшного бокового удара его занесло на скользких понтонах. Многотонная махина выбила стальное ограждение моста, перевалилась через край и с диким грохотом ухнула брюхом в ледяную воду Свири.

Речная пучина со смыкающимся ревом поглотила тягач вместе с оравшим от ужаса Власовым.

Оставшиеся трое бандитов, увидав гибель своего главаря, в панике побросали оружие и сиганули с понтонов в прибрежные камыши.

Святогор затормозил, вышел из машины и вместе с Никифором поднялся в бункер. С помощью плазменного меча Ловчий быстро пережег заклинивший засов подъёмного механизма. Тяжелая стальная секция понтонного моста со скрипом опустилась на место. Путь на тот берег Свири был свободен.

Затем они вскрыли кованый железный ларец Власова, стоявший в углу бункера. Добыча оказалась богатой — Власов грабил проезжих не один месяц.

В кошель Святогора легли шестьдесят серебряных рублей и два тяжелых золотых рубля с княжеским чеканом. В кузов Броне-Буханки погрузили три запечатанные бочки с армейской соляркой высокой очистки.

А главное — на столе Святогор нашел тяжелый латунный морской компас в дубовом футляре и подробную, отпечатанную на шелке навигационную карту Ладожского Озера и прибрежных секторов.

Марья бегло осмотрела Буханку: на таранном отвале осталась лишь запекшаяся грязь и пара глубоких царапин. Машина была в полном порядке.

Броне-Буханка переехала понтонный мост через Свирь и поднялась по крутому песчаному откосу на северную гряду Тракта. Когда машина миновала гребень холма, вековой сосновый лес внезапно расступился.

Перед героями открылся величественный и суровый вид.

До самого горизонта, насколько хватало глаз, простиралось свинцово-серое, дышащее ледяными полями Ладожское Озеро. Над черной водой гулял штормовой ветер, поднимавший белые гребни волн. На дальних островах полыхали синие огни гидрозащитных вех.

Весенний холод озера веял необъятной силой. Они достигли края северных земель.

Вечером Броне-Буханка встала на ночлег на высоком обрывистом берегу Ладоги.

Снаружи ревел штормовой озерный ветер, а в салоне бронехода раскалилась докрасна чугунная буржуйка. Дед Никифор заварил чай с брусничным листом, Марья аккуратно раскладывала на столе трофейную шелковую карту.

Никифор крутил в руках навигационный компас, поглядывал на спокойного Святогора и наконец не выдержал:

— Ты, барин, на мосту с Власовым даже не засомневался. Сразу понял, что он договариваться не станет. Откуда у тебя в твоем-то возрасте такая проницательность? Будто ты полвека на Тракте прожил и всю человеческую грязь перебрал.

Святогор отхлебнул горячего чая, положив руки на колени, и впервые суховато, ровно заговорил о себе:

— Мое детство прошло в усадьбе Рода Громовых в Московском Полисе, дед. По обычным меркам у меня было все, о чем смерд мечтать не смеет. Шелковые кафтаны, лучшие учителя, доступ к плазменным жилам и личная охрана.

Святогор чуть прищурился, глядя на пламя буржуйки:

— Но я рано научился смотреть глубоко. Мне было четырнадцать, когда я понял — у меня нет ни одного друга. Все эти барчата, что улыбались мне и звали на охоту, крутились рядом только ради влияния Громовых. Им нужны были наши плазменные патенты, протекция моего отца и золото. А когда в пятнадцать лет меня попытались подставить в боярской интриге — те самые «друзья» сдали меня за полчаса, даже не поморщившись.

Святогор перевел взгляд на Никифора:

— В Полисах люди гниют под фальшивыми улыбками, дед. В шелке выхаживают, а внутри — та же Навь, только без инея. Поэтому в двадцать лет я забрал свой плазменный меч, сел в машину и ушел на Тракт. Пять лет так скитаюсь. На Тракте всё честно: Навь не притворяется твоим другом. А человек здесь ценится не за герб, а за то, как он держит штурвал и сколько забивает заклепок.

Дед Никифор и Марья молча слушали его.

Теперь старику и девушке стало окончательно понятно, почему этот двадцатипятилетний Ловчий обладал глазами и разумом матерого ветерана, прошедшего сквозь огонь и воду.

— Честно сказал, барин, — тихо молвил Никифор, подкладывая полено в печку. — За это мы с тобой и держимся.

Святогор развернул на столе шелковую карту Ладожского Озера.

Кошель за его поясом был полон серебра и золота, в баках стоял трехмесячный запас военной солярки, а под ними был закованный в броню надежный стальной дом.

Новая Ладога не знала тишины.

Полис вставал из весенней морозной дымки грандиозной каменной цитаделью, выдвинутой прямо в холодные воды озера. Гигантские молчаливые волнорезы из трехсаженных блоков гранита рассекали ладожские волны, на которых покачивались глыбы весеннего льда. Вдоль причалов чернели борта паровых ледоколов, купеческих фелюг и военных броненосцев Адмиралтейства.

Воздух здесь пах совершенно иначе, чем во Пскове или Новгороде. В нем смешались запахи штормового озона, горелого китового жира, сушеной стерляди, дегтя и едкого солярного выхлопа гигантских гидротурбин, вращавшихся во вспененной воде у входа в гавань.

Высоко над мрачными башнями Посада полыхал силовой купол. Натяжение щита держали плавучие башни-понтоны, намертво заякоренные на рейде.

Броне-Буханка тяжело рокотала шипованными колесами по гранитному настилу дамбы, уходящей к Главным Морским Воротам.

Дед Никифор, прильнув к смотровой щели, восхищенно крякал: — Ишь ты, отстроили-то как! В мое время тут всего три деревянных причала стояло, а нынче — целое адмиралтейство! Смотри, Марья, вон тот ледокол, «Северный Вал» — на нем стоят котлы высокого давления с моими новгородскими клапанами!

Марья смотрела на гигантские стальные корабли с невольным трепетом. Ее руки крепко сжимали струномет.

Святогор уверенно вел бронеход. Тяжелый таранный отвал машины, набранный из рессорной стали, привлекал настороженные взгляды проезжих купцов и бродячих охотников.

На Главной Адмиралтейской Заставе досмотр велся жестко.

Здесь дежурили морские гвардейцы Новой Ладоги — рослые мужики в двубортных сине-черных шинелях с латунным литьем и бронзовых респираторах. На груди у каждого висел тяжелокалиберный флотский самопал, а за поясом темнел плазменный корт.

Досмотровый чиновник — старший приказчик Адмиралтейства в суконном кафтане с латунным планшетом — подошел к водительской двери Буханки. Его механический окуляр на левом глазу с сухим щелканьем переключил линзы, рассматривая заляпанную грязью, но свирепую броню машины.