Они прошли еще полсотни шагов, когда луч уперся в кирпичную колонну. У ее основания сидел человек в шинели тульского ополчения. В руках он сжимал паровой карабин, ствол которого был намертво забит синим льдом.

Святогор носком сапога качнул плечо бойца. Тот завалился набок с деревянным стуком. Лицо мертвеца было серым и лишенным влаги — Навь выпила из него всю воду, оставив сморщенную маску. Глазные впадины заросли кристаллами.

— Готов, — коротко бросил Святогор. — Паропроводы замерзли на первом же десятке шагов, клапаны заклинило. Без тепла они здесь просто мишени.

В этот момент где-то впереди раздался тяжелый, протяжный скрежет. Металл закричал — громко, с визгом, от которого заложило уши.

— Свет вперед! — скомандовал Ловчий, вскидывая ручницу.

Марья рванула прожектор в сторону звука. На высоте третьего яруса, на ржавых рельсах зашевелилась мостовая тележка крана. Огромный стальной крюк на толстой цепи медленно пополз вниз.

— Там ведь никого нет... — прошептала Марья.

— Нави экипаж не нужен. Она сама как пар. Оживляет то, что должно лежать мертвым.

Крюк с грохотом рухнул на плиты в трех шагах от них. И из темноты раздался сухой, свистящий выдох. Словно заработали проржавевшие меха.

Тум... Хррр... Тум...

Ритм был тяжелым. Так бьется сердце, которое заставили ходить на поршнях. На медном браслете Святогора тревожно замигал красный диод.

— Приехали, — тихо произнес Ловчий. — Держи свет ровно, девка. Сейчас начнется кузня.

Из тумана показалась фигура. Навь скрутила воедино плоть заводского мастера и тяжелую чугунную раму автоматического молота. Тварь двигалась на трех стальных опорах-штуцерах. Вместо головы торчал медный кожух редуктора, а в груди, за решеткой сломанных ребер, пульсировал синий нарост ледяного нарыва — сердце Стыни.

Тварь взревела. Из открытых патрубков на ее плечах вырвались струи ядовитого газа.

— Держи свет! — рявкнул Святогор.

Марья вцепилась в латунные рукояти прожектора. Ее трясло, но луч оставался неподвижным, выжигая глаза-линзы на чугунной морде.

Грянул выстрел. Ударная волна разорвала туман. Тяжелая свинцовая пуля с треском вошла в ледяное сердце. Раздался пронзительный звон. Тварь покачнулась, но синий нарост в ее груди мгновенно затянулся новым льдом, поглотив серебро.

— Мало... — выдохнул Святогор, переламывая стволы. Горячая гильза отскочила от бетона.

Тварь рванулась вперед. Огромная лапа-поршень с шипением рассекла воздух. Ловчий ушел перекатом влево, но удар пришелся по станине токарного станка. Многотонную махину смяло и отбросило в сторону. Осколки чугуна веером брызнули по цеху. Один из них распорол плечо Святогора. Ловчий глухо рыкнул. Его Жива вспыхнула ярче, затягивая порез багровой дымкой.

Редуктор монстра бешено вращался. Тварь развернулась к Марье — прожектор слепил ее.

— Медный маховик на трубе над тобой! — заорал Святогор, бросаясь наперерез твари. — Сбей лед и крути!

Марья оглянулась. Прямо над ней из стены торчал огромный вентиль обводного коллектора, намертво заросший синей коркой. Тварь сделала шаг, пол под ее стальными опорами лопнул.

Марья бросила прожектор. Схватив из сумки тяжелый разводной ключ, она с отчаянием ударила по замерзшему маховику. Синий лед разлетелся стеклянными брызгами.

Она навалилась всем телом на ледяное железо. Рукавицы затрещали. Маховик поддался на четверть оборота, затем еще. В недрах стены утробно зарычало.

— Ложись! — рявкнул Святогор.

Марья рухнула на колени, закрывая голову. Из сорванного клапана с оглушительным свистом ударил столб перегретого пара. Давление в двадцать атмосфер ударило точно в грудь наступающей твари. Белый кипящий туман мгновенно заполнил проход.

Навья Стынь не выдержала жара великой мануфактуры. Раскаленный пар резал синий лед, чугунные детали монстра лопались с сухим треском. Тварь завертелась на месте, ее механический рев сменился жалобным свистом выходящего воздуха.

Святогор уже был на ногах. В его правой руке гудел плазменный кладенец. Изо рта Ловчего шел густой пар — он отдавал оружию всю свою Живу, сжигая внутренний жар без остатка.

Прыжок.

Синее лезвие по самую рукоять вошло в треснувший нарыв в груди монстра. Святогор с рычанием провернул клинок.

Раздался глухой взрыв. Синий туман рассеялся, сменившись тяжелым запахом вареного мяса и машинного масла. Тварь рухнула. Ее поршни со свистом выпустили последний воздух, и туша затихла, превратившись в груду металлолома.

Святогор выключил клинок и опустился на колено. Багровый свет под его кафтана погас. Он тяжело дышал.

Вверху, под самой крышей, глухо защелкали реле. Заработали масляные насосы. Навья стынь уходила, уступая место привычному, душному теплу кузницы.

Марья медленно поднялась с пола. Ее лицо было черным от копоти, куртка мокрой от пара, а руки дрожали.

Святогор поднял голову. — Прагматично, — он тяжело поднялся и закинул ручницу за спину. — Не зря я на тебя одежду перевел.

— Я... я думала, нам конец, — тихо произнесла девчонка.

— Забирай приборы, идем на выход. Здесь скоро будет не продохнуть.

Тяжелые гермоворота медленно поползли в стороны. Из проема вывалилось облако белого пара. Приказчик Терентий, топтавшийся у конторы в окружении стрельцов, замер.

Из белого тумана вышел Святогор. Вслед за ним, согнувшись под тяжестью ящика, семенила Марья.

— Работа выполнена, Терентий, — бросил Ловчий. — Пускай кочегаров.

Терентий недоверчиво заглянул в открытые ворота, откуда доносился здоровый гул работающих поршней. Из шахт на крыше повалил черный дым.

— Упас... — выдохнул приказчик, крестясь. — Не соврал Громов.

— Деньги, Терентий. И солярку, — холодно напомнил Святогор. — Пусть твои люди загрузят бочки в мой кузов. У меня мало времени.

Приказчик торопливо махнул рукой. Пока стрельцы кряхтя грузили топливо, Терентий протянул Ловчему тяжелый кожаный кошель.

Святогор взвесил его на ладони. Развязал шнурок, достал один тяжелый серебряный целковый и протянул Марье.

— Твой пай, — коротко сказал он. — За вентиль.

Девчонка замерла. В ее деревне за такую монету можно было кормить всю слободу месяц. Она несмело взяла холодный металл.

— Спасибо, Святогор.

— Отработала. В машину. Нам еще нужно выехать на Тракт до того, как закроют заставы.

Они сели в УАЗ. Двигатель взревел, и тяжелая машина покатилась прочь от мануфактур. Впереди их ждал темный, занесенный снегом Тракт.

Очередь у Южной Заставы двигалась медленно, как остывающий мазут. УАЗ Святогора стоял в колонне третьим. Сзади натужно фыркал дизелем трехосный грузовоз купеческой гильдии, груженный ящиками со стальными заготовками. С высоты тридцатисаженных стен Полиса капала грязная теплая вода — жар великих кузниц плавил налипающий на броню цитадели снег. Пахло каленым железом, дегтем и дешевым махорочным дымом.

Стрелец у ворот выглядел как ходячая паровая печь. Тяжелые наплечники из кованой стали, пневматические шланги вдоль рук, шипящие при каждом движении. За его спиной глухо клокотал выпускной клапан силового ранца. Вместо лица — железная личина со стеклянной щелью визора, за которой тускло горел оранжевый огонек приемника.

Стрелец подошел к кабине УАЗа, не снимая в железной рукавице тяжелого плазменного бердыша.

— Грамоту на выезд, — проскрежетал шлем. Голос бойца двоился из-за дешевой мембраны динамика на горловине.

Святогор протянул в окно тяжелую латуневую пластину с прямоугольной вырубкой — подорожную перфокарту с гербом Громовых.

Стрелец вставил ее в приемное гнездо на своей грудной броне. Внутри доспеха что-то быстро защелкало, закрутились диски механического считывателя. Раздался резкий звонок. На груди часового выскочил зеленый жестяной флажок: «ОДОБРЕНО».

— Чисто, — стрелец вернул пластину Ловчему и поудобнее перехватил бердыш. — Храни вас Перун, ваше благородие. На тридцатой версте вехи шалят. Связи со Смоленским полисом нет уже вторые сутки.