Через пять секунд он оказался прямо на спинной броне «Грома-4».

Навий холод здесь был таким лютым, что плазменный клинок начал тускнеть. Святогор зарычал, толкая в меч новый импульс Живы. Он разглядел под ногами технологический люк реакторного отсека, закованный в синий лед.

— Издохни! — рявкнул Святогор и с размаху вогнал кладенец по самую рукоять в центр люка.

Плазма пробила трехдюймовую сталь. Меч вошел в Ядро Стыни — пульсирующий ледяной нарост, питавший мертвую машину.

Раздался оглушительный, пронзительный визг. Ядро раскололось. Из пробоины вырвался трехметровый столб фиолетового пара — Стынь с воем покидала мертвое железо. По всему корпусу шагохода побежали трещины, из которых фонтанами забила замерзшая гидравлика.

Святогор выдернул меч, сорвался со спины оседающей машины, сгруппировался и упал в глубокий сугроб.

За его спиной сорокотонный «Гром-4» содрогнулся в последней судороге. Его ноги подломились, и гигантская стальная туша с диким грохотом обрушилась на дно оврага.

Тишину нарушило лишь шипение остывающего металлолома.

Святогор поднялся из снега, тяжело дыша. Подошел к дымящемуся остову, достал из-за пояса тяжелую стальную фомку и несколькими ударами выбил заклинивший замок аварийного сейфа в пилотской кабине.

Внутри лежали они — два запечатанных сургучом латунных цилиндра. Бортовые самописцы.

Святогор закинул тяжелые «черные ящики» в багажник УАЗа. Марья уже вылезла из кабины с кожаной скруткой инструментов в руках. Она обошла машину, оценила повреждения и качнула головой:

— Капот цел, радиатор не потек. Только крыло помяло.

Пока девушка проверяла узлы, Святогор с помощью плазмореза сноровисто срезал с поверженного шагохода самое ценное: четыре медные трансформаторные катушки высокой очистки и пакет серебряных контакторов из главного релейного щита. На Тракте добром не разбрасываются.

Через час УАЗ выбрался из оврага и понесся обратно к Кузнечному Посаду.

В Приказной Избе стояла тишина. Когда Святогор с грохотом опустил на стол два латунных самописца, покрытых копотью и сбитым сургучом, старик-приказчик едва не выронил перо.

— Живой... — прошептал он, глядя на Ловчего. — И самописцы целы...

Старик молча, с дрожью в пальцах достал из нижнего сейфа тяжелый замшевый мешок и запечатанный конверт.

— Твоя награда, Громов. Девяносто серебряных рублей. Выездная грамота-прогонщик с личной печатью Воеводы — на заставах до самой границы со Смоленщиной с тебя ни медяка не возьмут. И наряд на две бочки армейской солярки.

В тот же час в соседней лавке скупщика Святогор выгодно сбыл снятые с шагохода серебряные контакты и медные катушки. Местный купец, взвесив лом, отсчитал ему еще тридцать серебряных рублей.

Итого — сто двадцать. Святогор подошел к стойке менялы. Высыпал горсть серебра и сменил ровно сотню на один-единственный, массивный золотой рубль с оттиском Княжеского двуглавого орла.

Золотой рубль с приятным, тяжелым звяканьем лег на дно потайного кожаного кошеля. Следом отправились оставшиеся двадцать серебряных монет.

На заправочной эстакаде на бронированный багажник УАЗа намертво закрепили две бочки чистейшей военной солярки. Баки машины залили под горловину.

На заставе Внешнего Вала стражники, увидев Воеводский прогонный лист, молча подняли тяжелый стальной шлагбаум. УАЗ вылетел на открытый Тракт.

Впереди, за сотнями верст бетона, снега и хвойных лесов, лежали Новгородские земли. Но теперь Ловчий и его подмастерье ехали не выживающими скитальцами. Под ними ревел закованный в броню и проверенный боем стальной зверь, в багажнике стоял стратегический запас топлива, а за поясом Святогора тяжелел золотой капитал.

Вторая половина зимы слилась в один бесконечный, бегущий под бронированный капот поток снежной пыли.

Вятский и Тверской сектора Тракта выли непрерывными вьюгами. Морозы стояли такие, что бетонные плиты дороги с треском лопались, выпячивая наружу обледеневшие ребра арматуры. Но закованный в сталь УАЗ шел уверенно. Усиленные Левшой рессоры глотали ухабы, двойной нагнетатель свистел под капотом без единого сбоя, а медные экраны внутри кабины надежно удерживали сухой, живой жар от змеевика.

Для Святогора и Марьи этот путь стал длинной полосой тяжелой, рутинной работы.

Ловчий не брезговал подрядами. На приграничных вехах и в укрепленных заставах они брали крепкие, прибыльные контракты: отстрел зарывшихся в сугробы стай слепых псов, изъятие застрявших в переметах купеческих грузов, проводка караванов с пушниной сквозь глухие зоны.

За эти долгие недели Марья изменилась окончательно.

В ней больше не осталось ничего от той зашуганной деревенской сироты, которую привели на убой. Девушка научилась на тридцатиградусном морозе ловко стравливать конденсат из солярных фильтров, менять тормозные колодки и проверять натяжение ремней. Ее пальцы в прорезиненных перчатках больше не дрожали при виде тварей. Она научилась с полувзгляда понимать Святогора за рулем: вовремя опустить решетчатые жалюзи, выкрутить фароискатель на линзы монстра или навскидку, прямо из оконной щели, вогнать каленый болт из струномета точно в сустав подбирающемуся «Ржавнику».

УАЗ требовал лишь регулярного, заботливого ухода. Марья со скруткой ключей отслеживала каждую гайку, шприцевала подвеску и подливала масло. Стальной зверь платил за это идеальной надежностью.

И главное — потайной кошель Ловчего от контракта к контракту наливался приятной тяжестью.

В первых числах марта суровый, сковавший северные земли лед дал слабину.

На смену скрежещущим морозам пришла коварная северо-западная распутица. Небо заволокло тяжелыми, мокрыми тучами. Снег на Тракте за считанные дни превратился в серую, чавкающую кашу. Бетонные плиты скрылись под слоем жидкой грязи, с вековых елей непрерывно капала мутная вода, а воздух пропитался запахом оттаявшей прелой хвои и горячей солярной копоти.

Но вместе с теплом проснулась и Навь. Стынь просто сменила форму — со льда на гниль.

На сорок восьмой версте, у полуразрушенной деревянной гати через разлившийся безымянный приток, путь УАЗу перерезали «Топляки».

Эти суррогаты Стыни поднялись прямо из болотной жижи — склизкие туши из спрессованного ила, гнилых коряг и утопших костей, скрепленных мутным ледяным желе. Они попытались заблокировать дорогу, перегородив выезд с мостового настила.

— Марья, жалюзи вниз! — рявкнул Святогор, с хрустом вбивая пониженную передачу.

Стальные полосы со скрежетом перекрыли окна. Дизель взвыл, выплевывая из выхлопного коллектора снопы черной сажи.

УАЗ на полной скорости врезался в болотный завал.

Тяжелый таранный отвал с плазменной наплавкой с ходу размозжил первую тварь. Брызнули грязь, щепа и тухлый лед. Второго «Топляка» с чавканьем смяло под шипованными колесами. Двухтонная бронемашина пробила раскисшую гать, даже не потеряв хода, и вылетела на твердый, омытый талой водой бетон Новгородского сектора.

Марья прильнула к смотровой щели, быстро оценила состояние капота и доложила: — Отвал в порядке, солярка поступает ровно. Грязь сбило струей.