Управная изба была срублена из толстых сосновых бревен.

Воевода Ратибор встретил их, сидя за дубовым столом под голограммой сурового лика Георгия Победоносца. Ратибор был старым, высохшим воином. Правая половина его тела была закована в тяжелый пневмодоспех, из которого со стороны лопатки с тихим сипением вырывались струйки пара. При виде Святогора старик поднялся, поршни его экзоскелета глухо зажужжали.

— Здравствуй, Громов, — Ратибор крепко пожал здоровую руку Святогора. — Наслышан о твоем деле на тридцатой версте. Храбрый удар. Садись к печи.

Он махнул рукой ординарцу, и на стол мгновенно выставили глиняный кувшин с горячим сбитнем и блюдо с крупно нарезанной вареной кониной. Марья нерешительно замерла у двери, но Святогор притянул для нее тяжелую табуретку.

— Ешь, — приказал он ей и повернулся к воеводе. — Ратибор, на тридцатой версте веху заглушили не звери Нави. Трубопровод перерублен плазмой.

Воевода помрачнел. Пар из его ранца пошел гуще.

— Знаю, — глухо отозвался старик, наливая сбитень в оловянные кружки. — Не первые ворота тухнут. На Тракте объявились Отреченные. Беглые каторжники, дезертиры и прочий сброд, который принял в себя мертвую Стынь. Навь дает им силу не мерзнуть в Диком Поле, а они за это режут вехи и пускают под откос купеческие караваны.

Святогор выложил на стол латунный цилиндр. Красный сургуч на печати слабо поблескивал в полумраке избы.

— Я взял это в обледеневшем броневике курьеров. Везу в Смоленск.

Ратибор посмотрел на печать, и его единственный здоровый глаз сузился.

— Серьезный груз, Громов. На Сухом перевале сейчас стоит банда Отреченных под предводительством некоего Хмура. Он бывший пушкарь из Смоленского гарнизона, продавший душу Нави. Если они узнают, что у тебя этот тубус — костьми лягут, но машину твою остановят. Оставайся в остроге. Через три дня пойдет тяжелый бронепоезд воеводы Смоленского. Пойдешь под его прикрытием.

Святогор поднялся, отодвинув кружку.

— Почтовая служба платит за скорость, Ратибор. Через три дня этот тубус промерзнет так, что сургуч рассыплется, и Навь сожрет послание. Мы выезжаем сегодня.

Воевода долго смотрел на Ловчего. Затем тяжело вздохнул.

— Упрямый ты, как и весь твой род. Ладно. Держи карту, — он протянул Святогору сложенный лист плотной вощеной бумаги. — Здесь отмечены обходные тропы у Сухого перевала. И храни вас Перун. Вы — последняя надежда этих земель, Ловчие. Коли вы испугаетесь — Тракт окончательно замерзнет.

К вечеру ветер улегся, но мороз стал еще злее. Ртутный градусник на стене конторы показывал минус сорок пять.

УАЗ стоял у ворот, готовый к выходу. Железные жалюзи на радиаторе были плотно прикрыты, ацетиленовый прожектор на крыле слабо шипел, прогревая карбидную смесь.

Проводить Ловчего вышел почти весь острог. Стрельцы молча стояли вдоль бревенчатых стен, держа ручницы у ноги. Бабы в толстых платках шептали обережные заговоры, глядя на Святогора с тихим благоговением. Для этих затерянных в ледяной пустыне людей уезжающий в ночь Ловчий был живым щитом, удерживающим их хрупкий мир от падения в бездну Нави.

Прохор подошел к пассажирской двери, за которой уже сидела Марья. Механик протянул ей плотный сверток из холстины.

— Держи, девка, — тихо проговорил он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Конина вяленая со специями. На Тракте зубы поточить пригодится. И... береги его. Ловчих мало осталось. Настоящих — мало.

— Спасибо, дядька Прохор, — Марья бережно спрятала сверток под куртку.

Святогор запрыгнул за руль. Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным лязгом.

— Готова? — спросил он, выжимая сцепление.

— Готова.

Дизель взревел. Выхлопная труба выплюнула густую струю черного дыма. Тяжелая решетка ворот острога медленно поползла вверх, открывая путь в фиолетовые сумерки Дикого Поля.

УАЗ выкатился за ворота. Сзади со стоном опустился чугунный затвор.

Марья затаила дыхание. Она ожидала, что кабина сейчас мгновенно выстудится, как это было вчера. Но под ногами вдруг разлилось мягкое, густое тепло. Медный змеевик, проложенный под сиденьями, быстро нагревался от работающего мотора. В салоне запахло горячим войлоком, чистой соляркой и сухой кожей. Это было первое настоящее тепло, которое она почувствовала с тех пор, как ее привязали к позорному столбу.

— Тепло... — прошептала она, прижимая ладони к сиденью.

— Не расслабляйся, — отозвался Святогор, тяжело ворочая руль. Единственная фара-прожектор резала синеватые сугробы впереди. — Жалюзи прикрой наполовину, чтобы мотор не перегреть. И держи карабин на коленях. Мы подходим к Сухому перевалу.

Дизель УАЗа надрывно выл, выплевывая в морозный воздух клубы черной копоти. Машина тяжелой тушей ползла по серпантину Сухого Перевала. По обе стороны узкой грунтовки вставал глухой лес — вековые ели гневно гнулись под тяжестью черного, промерзшего снега.

В кабине впервые за сотни верст стояло живое тепло. Медный змеевик, проложенный Прохором под сиденьями, прогонял по салону горячий дух антифриза и нагретого железа. Но снаружи Стынь густела с каждой саженью подъема.

Святогор опустил на правый глаз окуляр с латунной обоймой. Щелкнуло микро-реле. Линза зажглась тусклым багровым светом, проявляя тепловые фоны. Спиртовой термометр за окном замер на отметке минус сорок и продолжал ползти вниз.

Метель внезапно опала. Стих рычащий ветер. Насмерть. Лес сковала мертвая, звенящая тишина — верный признак близкой Нави. Слышно было только, как тяжелые шипованные покрышки с хрустом крошат ледяную корку.

— Навь рядом, — процедил Святогор, перехватывая руль покрепче. — Готовься.

За поворотом дорога уперлась в завал. Поперек проезжей части лежали три туши рухнувших сосен, намертво вмерзшие в обледеневший остов старого купеческого трактора.

Святогор ударил по педали тормоза. Тяжелые колодки сжались с металлическим визгом. УАЗ замер, носом почти уткнувшись в трухлявую кору.

В ту же секунду из чернеющих ветвей со свистом вылетел тяжелый стальной гарпун. Наголовник кованого острия сплошь покрывал синий навьин иней.

Удар.

Оглушительный хруст.

Гарпун разнес в пыль свежеустановленный прожектор на левом крыле. Вспышка жженого карбида. Кабина моментально погрузилась во тьму, освещаемая лишь тускло-зелеными циферблатами приборов.

Из леса, ломая кустарник, повалили тени. Десяток, не меньше. В рваных тулупах, обвешанные самодельным железным ломом, с костяными клевцами и трофейными шахтерскими резаками. Отреченные. Стынь проела их плоть — даже через вентиляцию кабины потянуло запахом застарелой падали и жженой шерсти.

— Сиди внутри, — ровным, почти скучным голосом сказал Святогор, передергивая затвор ручницы. — Двери на засов. Не глуши мотор.

Марья сжала губы, судорожно кивнула и лязгнула внутренним шпингалетом. Пальцы ее тряслись так, что она едва не выронила арбалет.

Святогор толкнул тяжелую бронедверь и шагнул на мерзлую землю. Мороз моментально ударил по лицу, обожег легкие. Раненое плечо отозвалось тупой, пульсирующей болью.