Я чуть не теряю самообладание.

Жесткая проверка, кромка глубокая. Моя лыжа зацепляется как раз вовремя.

Толпа взрывается еще до того, как я вижу зеленый свет.

Я пересекаю черту. Грудь открыта. Ноги дрожат.

Глаза моргают.

Номер один.

И невероятное время. Более чем на секунду впереди Мартина. Извини, приятель.

Но я не праздную, пока нет. Слишком много гонщиков будут пытаться победить меня. Один из них будет очень стараться.

Я стою в зоне финиша, упершись руками в колени, пытаясь восстановить дыхание. Проникает холодный воздух. Мои ноги гудят, но не от адреналина. С медленным, подкрадывающимся осознанием того, что мне сошло с рук то, чего мне не следовало пробовать.

Я разогнался до предела.

И холм позволил мне жить.

Едвали.

Я опускаюсь на красный стул, как будто он может сломаться подо мной. Мои перчатки все еще дрожат, поэтому я сжимаю руки в кулаки.

Прекрати это.

Веди себя как победитель.

Люди ликуют. Выкрикивают мое имя. Развеваютсяфлаги. Щелкают камеры.

Я машу рукой, натренированно улыбаюсь им, в голове пусто.

И тут я вижу ее.

Катарина идет к микст-зоне с планшетом под мышкой. Спокойным шагом, как всегда. Но что-то не так в том, как напряжены ее плечи. Контролируемая, но не расслабленная. Нелегко.

Я не могу назвать это.

Но это не тот образ, который мне нравится.

В ее глазах есть что-то острое и нечитаемое. Почти опасное.

Как будто она увидела в этой пробежке нечто большее, чем просто разделенное время.

Мы не улыбаемся.

Мы не киваем.

Она останавливается в нескольких шагах, ожидая, когда на трассе снова загорится зеленый свет.

- Классные лыжи, - говорит она низким голосом.

"Опасная черта", - отвечаю я.

Это висит между нами.

Не флирт. Не беспокойство.

Просто вес.

Расстояние - это не ясность. Это шум. И после нескольких дней без нее я больше не могу сказать, что она думает. Я тоже не уверен, что она знает.

А потом...

... Нико падает.

Неловкий двойной глухой удар посреди трассы, затем резкий скрип одиноко удаляющейся лыжи.

Он встает на ноги. В конце концов, встает на лыжи самостоятельно.

Но то, как он держится — неуверенный, расфокусированный, одна рука безвольно повисла, - говорит само за себя.

Потрясен. Дезориентирован. На сегодня хватит.

Но он будет жить, чтобы рассказать эту историю.

А я?

Я был так отвлечен — так чертовски сбит с толку — что забыл поболеть за своего приятеля.

И теперь он ранен.

Что, черт возьми, со мной не так?

Возьми себя в руки, чувак.

Катарина уже получает сообщения на свой телефон. Я могу сказать это по тому, как она опускает глаза, щелкает пальцами, поджимает губы.

Стартует еще один гонщик, американец. Джейсон Мерит, я помню его по вчерашней тренировке. Он отпускал плохие шутки о глупых американцах, путешествующих в Европу, чтобы скрыть свое беспокойство.

Я слышу грохот прежде, чем вижу его; два тошнотворных глухих удара, слишком близко друг к другу

Толпа мгновенно затихает. Не постепенная тишина, мгновенная. Как будто кто-то выдернул вилку из звуковой системы.

На большом экране тело Джейсона вращается от сжатия. Одна лыжа отлетает в сторону. Другой изгибается под ним.

А потом... ничего.

Он не двигается.

Даже не дернулся.

Кажется, что в помещении царит полная тишина.

Никакого диктора. Никакой музыки. Никаких тренеров, рявкающих в рации.

Только воздух, холод и тишина, которая наступает, когда тысячи людей одновременно задерживают дыхание.

Затем мы видим, как он двигается. Медики вокруг него, как суетливые медсестры, его большое тело встает и снова падает. Затем ему удается на мгновение выпрямиться, только на одной ноге, крича от боли. Но толпа счастлива и аплодирует ему за то, что он боролся за выживание.

Он машет им рукой, в каждой черточке на большом экране видна боль.

Когда вертолет поднимается над долиной, вы можете услышать его прежде, чем увидите; быстрый, низкий, рассекающий тишину.

Итак, мы ждем, потому что Джейсон не собирается уходить от этого.

За все это время Катарина не произнесла ни слова. Ее руки крепко скрещены на груди. Крепче, чем раньше.

Мои кулаки в перчатках сжаты.

Грохот потряс меня.

Она стоит так близко и все еще чувствует себя за много миль отсюда —

Это выводит меня из себя.

А Беллини? Он там, наверху, ждет у старта, как будто он следующий в очереди на то, что принадлежало мне.

Холм.

Подиум.

Может быть, даже она.

Проходит пятнадцать долгих, спокойных минут, прежде чем приходит разрешение на перезапуск.

Затем шум возвращается — толпа поднимается, как загоревшийся фитиль —

Подключается Беллини. Спокойствие. Готов.

Его холм.

Его поклонники.

Его чертова сказочная постановка.

Он летает. Я знаю это с первых врат. Его бег агрессивен, слишком агрессивен, чтобы его можно было назвать красивым. Элегантности никогда не было в его словаре. Беллини атакует, как бык. Но, несмотря на все безумие его позы, линия удара чистая.

Первый раздел мигает красным.

+0.05.

Я выдыхаю.

Затем на втором появляется зеленый. Толпа взрывается. Я их не виню. Я видел, что подобный раскол делает с толпой в Австрии.

Но следующий антракт остужает их. Он снова падает. И продолжает проигрывать.

Когда он пересекает финиш, на часах мигает:

+0.03.

Три сотых.

Он вскидывает руки вверх, как будто это победа. И толпа пожирает это.

Я сижу в красном кресле, стиснув зубы.

Три сотых.

Вот и все.

Я чуть не покончил с собой из-за этой пробежки. Должно было быть больше.

Я закрываю глаза и позволяю шуму обрушиваться на меня, как статическим разрядам.

Я победил.

Но только что.

И где—то внутри себя — мимо эго, мимо огня, все еще горящего в моих квадрицепсах, - я точно знаю, чем я рисковал.

И ради кого я рисковал этим.

***

Katharina

Он все еще сидит в красном кресле, когда я выхожу на финишную прямую.

Шлем снят. Спина опущена. Перчатки туго натянуты.

Бледный. Молчаливый. Его рот сжат так, что это говорит мне о том, что он еще не выдохнул, по правде говоря.

Толпа все еще гудит от того, что Маттео чуть не промахнулся, но звук кажется далеким, как будто он доносится из-за стекла.

Я медленно иду к скамейкам рядом с загоном для журналистов, стараясь выглядеть непринужденно. Камеры кружат, как мухи, нацеленные на Томаса, на Маттео, на всех, у кого еще целы конечности.

Я сажусь в метре или двух от него. Не слишком близко. Пока нет.

Он не смотрит на меня.

Я тоже не смотрю на него.

Не сразу.

Его грудь все еще поднимается слишком быстро. Недостаточно, чтобы вызвать панику. Но мне достаточно, чтобы понять, что не гордость удерживает его на ногах. Что-то другое. Что-то прожигало его насквозь.

Это не нервы. После пробега Маттео ни у кого нет шансов победить его.

Понимает ли он, что слишком многим рисковал? Потрясен ли он?

Этот бег.

Агрессивный. Рискованный. Контролировал, пока не перестал.

Это было красиво, да. Но безрассудно. Почти глупо.

И это было после вчерашнего.

После того, что он увидел.

После чего я не остановился.

Я говорю себе, что это работает не так.

Что он не бросится вниз с смертоносного холма, не рискнет своей карьерой, даже жизнью… из-за женщины.

Надо мной.

Стал бы он?

Эта мысль убивает меня.

И все же, под чувством вины, под тошнотой от вида аварии Джейсона, я чувствую это; это внезапное, беспомощное напряжение во всем моем теле.

То, как он катался на лыжах… это было жестоко. Красивые. Его тело преодолело здравый смысл, страх и устремилось по пути, который пожирает людей заживо.

И это возбудило меня так сильно, что мне захотелось вылезти из собственной кожи.