Когда мы были детьми, она работала неполный рабочий день в местной физиотерапевтической клинике. Сейчас она в основном работает волонтером и организует общественные акции. Тихие дела. Она никогда не жалуется на то, от чего отказалась, но я помню зиму, когда мне исполнилось двенадцать, и она вообще перестала принимать новых клиентов. Папа только что подписал контракт с национальной альпийской командой, и график поездок был безжалостным.

Мы открывали подарки без него. Ужинали без него. Зажигали свечи, пели песни. Он появлялся за день до Рождества и исчезал через несколько дней после него. И, возможно, это все, что мы видели от него за всю зиму.

И она всегда говорила: "Не волнуйся, папа тоже участвует в гонках. Это его Рождество".

Сейчас я смотрю на нее, убирающую тарелки и напевающую кокетливую песенку. Ее глаза встречаются с моими, и она улыбается, мягко, понимающе. Интересно, что она видит в моих.

Она снова садится, убирая прядь волос за ухо. - Итак. Этот мальчик Томас. Он ведь самый быстрый, верно?

Я слегка подавляюсь глотком вина. - Они все быстрые.

- Но он всегда на постерах. И в твоих цитатах.

Я смотрю вниз. - Он... тот, кто выигрывает чаще всего. Так что да, плакаты. И собеседования. Это часть работы".

Мама наклоняет голову. - Он кажется... напряженным.

- Это одно слово, - говорю я, стараясь говорить непринужденно. - Сосредоточенный. Обученный работе с прессой. Но настоящий, через мгновения.

- Это редкость.

Я киваю. - Да.

Наступает пауза. Одна из тех тихих рождественских пауз, когда все сияет и ничего толком не сказано.

Я должен сказать что-то вроде: мы просто коллеги или это ничего.

Но я этого не делаю.

Потому что я скучаю по нему.

И не только по тому, как ты скучаешь по тому, с кем целовался в коридоре отеля или смеялся в гоночном фургоне.

Я скучаю по тому, как он слушает. По тому, как он не вздрагивает, когда я нажимаю. То, как он смотрит на меня, словно я не украшение.

Но все же… Я знаю, что значит быть женщиной рядом с выдающимся спортсменом.

Даже сейчас, двадцать лет спустя, я вижу это по позе моей матери. Едва заметный проблеск в ее улыбке, когда мы говорим о лыжных гонках.

Раньше она мечтала открыть собственную клинику. Теперь она мечтает о Рождестве без катания на лыжах, где соберутся все.

И я не из тех женщин, которые хотят ждать дома с горячей едой и наполовину завязанной лентой в волосах.

Ни для кого.

Даже для Томаса Керна.

У меня на коленях жужжит телефон.

Том: “С Рождеством, Кэт. Надеюсь, твой брат не пел. Мой отец сейчас поет рождественские гимны, и это убивает меня ”.

Я улыбаюсь.

И мое сердце замирает. Так бывает всегда, когда он пишет.

Черт возьми.

Потому что я знаю лучше.

Я знаю, что лучше не влюбляться в кого-то вроде него.

Но сердца... не всегда слушаются указаний разума.

Я печатаю в ответ:

Я: “Счастливого Рождества. Не оскорбляйте колядующих. Некоторые из нас традиционалисты”.

Три точки. Потом ничего.

Я закрываю телефон. Кладу его на колени.

Мама снова наполняет бокалы вином и зажигает последнюю свечу.

И где-то между ностальгией, логикой и тоской я сижу неподвижно.

Наполовину светящийся.

Наполовину готовлюсь к ожогу.

***

Kitzbühel, Austria, December 24

Томас

Мама протягивает мне имбирное печенье в форме лыжного ботинка.

- Это не по правилам, - бормочу я, осматривая работу по нанесению глазури. - На нем не хватает пряжки.

Она фыркает. - Ты тоже не по правилам.

Елка горит у камина — крошечные белые огоньки, свечей, слава богу, нет. Спереди и посередине висит бумажное украшение в виде снежинки, которое я сделала, когда мне было пять лет. Очевидно, ни у кого не хватает духу выбросить это.

Отец откидывается на спинку стула, взбалтывая чай, как виски. На столе лежит открытый фотоальбом с восковыми пятнами. Он устраивал это каждое Рождество с тех пор, как я дебютировал в Кубке Европы. Прямо сейчас на нем можно увидеть меня в возрасте двух лет, без рубашки, покрытую хлопьями воска, держащую скребок вверх ногами, как волшебную палочку.

"Я пытался научить тебя пораньше", - говорит он с грубоватым весельем.

- Ага. Наверное, поэтому я до сих пор ни черта не понимаю в лыжных технологиях.

Мама смеется. "И слава Богу, что у меня есть Роман".

"Роман - гений", - соглашается папа. - Он мог бы заставить мусорное ведро скользить, если бы ты вежливо попросил.

- Я действительно вежливо прошу, - говорю я. - Обычно с пивом в руке и вопросом, который я уже забыл.

- Все еще не знаешь углы наклона? спрашивает он, не поднимая глаз.

- Я знаю, что они острые.

- Ты всегда так говоришь, - вмешивается моя мать.

Я ухмыляюсь. Это наш ритм. Под ним сухо, отражающе, тепло. Никто не плачет. Никто не спрашивает, как ты себя чувствуешь. Если бы кто-нибудь это сделал, я бы, наверное, подавился своим пивом.

Папа закрывает фотоальбом. - Знаешь, тебе повезло. Большинству парней не достается такого специалиста по воскам, как Роман.

- Я знаю.

И я верю. Я просто никогда много не говорю об этом.

После ужина я выхожу на улицу. Снег мягкий, свежий. Тихо.

Я натягиваю куртку пониже и прислоняюсь к перилам, глядя на бледный ореол света вокруг уличного фонаря.

Тихий голос позади меня произносит: "Все еще аллергия на общение, да?"

Я оборачиваюсь. Это Лена.

Шерстяное пальто, шарф винного цвета. Те же мягкие глаза, которые я когда-то обожал. Она улыбается. Как всегда.

- Привет, - говорю я. - Не ожидал тебя.

- Я хотела кое-что занести кузине. Решила поздороваться.

Мы обнимаемся. Вежливо. Фамильярно. Безопасно.

- Счастливого Рождества, - говорит она.

-Ты тоже.

Она делает паузу. - Все еще катаешься на лыжах как сумасшедшая?

"Пытаюсь".

Она смеется, но за этим что-то кроется. Так всегда бывает.

Я думаю, она давно верила, что я вернусь. Что я сбавлю обороты. Освободи место.

Однако она заслуживала больше половины моего внимания. Внимание я уделил часам и холму.

Она никогда не жаловалась. Это я положил этому конец. Я объявил о прекращении, когда понял, что никогда не скучал по ней в туре. Не совсем. Я ожидал, что она будет ждать, как забытый плюшевый зверек, там, где я ее оставил. Я ненавидел себя за это. И не хотел тоже начинать ненавидеть ее.

Она была счастлива в тени. Но я не мог этого уважать.

И, возможно, это моя вина. Возможно, это о том, как я наблюдаю за своей матерью, когда-то блестящим юристом, а теперь за той, кто наполняет холодильник, сортирует пакеты для гонок и следит за тем, чтобы в морозилке были питательные блюда.

Она любила свою работу. Она любила моего отца. Но бросила одно, чтобы остаться с другим.

Сейчас я смотрю на Лену и понимаю, что не в первый раз этого хотел.

Не в ней.

Ни в ком.

Мы прощаемся. Она уходит по заснеженной тропинке.

И я думаю о Катарине.

Как она вписывается в мой мир, не просто выживает, но и процветает в нем.

То, как она руководит пресс-конференцией, словно это ее дело переписывать. То, как она, не моргнув глазом, понимает напряженность стартовых ворот и спонсорских обязательств. То, как она светится, когда держит себя в руках.

И то, как она заставляет меня усерднее думать о вещах, которые я предпочел бы игнорировать.

Нет.

Она не стала бы ждать своего часа. Она не будет.

Может быть, именно поэтому она отталкивает меня.

Может быть, она увидела фотографию, на которой моя мама раздает протеиновые батончики, пока мой отец полирует лыжи в гараже, и подумала: только не я. Никогда.

И я понимаю это. Да.

Но это не заставляет меня хотеть ее меньше.