Черт возьми, я хочу ее все время.

Я хочу, чтобы она смотрела на меня в толпе. Я хочу, чтобы она прижалась ко мне в коридоре отеля. Я хочу, чтобы ее рот был на моем, а ее ноги обвились вокруг...

Я качаю головой.

Иисус, Счастливого Рождества.

Но дело не только в сексе. Так все началось в моей голове.

Флирт. Жара. Какое-нибудь безобидное развлечение.

Но теперь она у меня в крови.

Она стоит в тишине, прежде чем я засыпаю. По пути я проверяю ее имя на телефоне, не осознавая этого. В той части меня, которая никогда ни в ком не нуждалась.

Так легче притворяться, что дело только в ее идеальной заднице.

Но я больше никого не обманываю.

Даже я сам.

Мой телефон жужжит. Я уже достаю его, прежде чем понимаю, что выгляжу нетерпеливой.

Кэт: “Счастливого Рождества. Не оскорбляй колядующих. Некоторые из нас традиционалисты”.

Я ухмыляюсь. Нажмите для ответа.

Я: “Все еще не уверен, что Stille Nacht можно квалифицировать как музыку. Но я разрешаю это”.

Три точки. Потом ничего.

Я смотрю на экран на мгновение дольше, чем следовало бы.

Внутри мама напевает под музыку, пока упаковывает остатки еды. Папа осматривает мои гоночные перчатки, как будто это улика.

Это то, из чего я родом.

Но то, чего я хочу — то, чего я мог бы захотеть, — кажется намного более сложным.

Я засовываю телефон в карман, выдыхаю холодный воздух и возвращаюсь в дом.

Некоторые вещи легче оставить недосказанными.

На данный момент.

Иногда Мы летаем - На вертолете

Списоквоспроизведения:

Представьте себе драконов: Враг

AC/DC: Шоссе в ад

Бормио, Италия, 27 декабря

Katharina

Воздух в Бормио не радует вас. Он режет. Сухой, резкий, металлический. Нравится вкус страха на твоем языке.

Я останавливаюсь на полпути к линии ограждения, позволяя холоду полностью ударить мне в лицо. Внизу раскинулся склон, крутой и враждебный. В этом холме нет мягкости, нет соблазна. Просто наказание, высеченное изо льда.

Даже снег выглядит сердитым. Хрупкая корка ломается под ботинками, ограждения хлопают на порывах ветра, пахнущих металлом и сосновым соком. Я уже видел опасные холмы раньше. Это что-то личное.

Тренеры сгрудились в двадцати метрах ниже по склону, жестикулируя шестами и произнося отрывистые фразы. Я слышу, как Лейтнер рявкает что-то о зонах сжатия и снежном покрове, его голос прорезается сквозь ветер, как кромки лыж сквозь сверкающий лед.

Мне не нужно подходить ближе, чтобы понять, о чем они спорят. Все здесь думают одно и то же: кто-то пострадает.

Ещераз.

Потрескивание из динамиков подтверждает это.

Тренировочный забег приостановлен. Райнер доставлен в больницу. Возможно сильное сотрясение мозга".

Это две аварии за сорок восемь часов. Один парень уже летит домой с раздробленным коленом и сломанными ребрами. Теперь это.

Я замираю.

Никто не притворяется, что пройти этот холм легко. Но и паниковать тоже никто не паникует. Все они бывали здесь раньше.

Но я этого не делал.

Внизу, у забора, двое местных постарше наблюдают за происходящим так, словно видели все пробежки с восьмидесятых. Один бормочет что—то на диалекте, который я не совсем понимаю, но я улавливаю gladiatori.

Гладиаторы.

Немного чересчур. Но не совсем неправильно.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь избавиться от холодка, пробирающегося по затылку. Мои плечи напряглись, чего я до сих пор не замечал. Возможно, потому, что я плохо спал три ночи, а возможно, потому, что я знаю, кто завтра первым делом спрыгнет с холма.

И нет, я не должна думать о нем.

Я подумал, что мы поговорим снова после Кранса. Может быть, встретимся на следующем брифинге. Возможно, он зашел бы ко мне, чтобы побыть минутку наедине. Он этого не сделал. И я тоже, даже не знаю почему. Проходили дни, и у сайленс выросли зубы.

Теперь я даже не знаю, что бы я сказала, если бы он появился, ожидая той связи, которую мы испытали перед Рождеством. Что изменилось?

Что изменилось после вечеринки в Валь д'Изер? Мы были честны, может быть, слишком честны. О некоторых вещах лучше не говорить. Я предупреждал его.

Я достаю свой телефон и открываю заметку. Обычно я записывал подобные вещи в свой маленький бумажный блокнотик, поскольку ничто не сравнится с ручкой и бумагой. Но здесь либо сенсорный экран, либо ничего; для блокнотов нет места, а чернила в ручке замерзают.

Я набираю замороженными большими пальцами:

Бормио не прощает. Холм - это сухой лед и память. Спортсмены уважают это. Снега нет.

Я смотрю на слова. Перечитываю их дважды.

Они драматичны. Почти чересчур.

Но это правда.

Я нажимаю сохранить заметку, затем убираю телефон обратно в карман.

Это всего лишь Бормио. Они все знают, как с этим справиться.

Я дрожу.

Очевидно, я единственный, кто этого не делает.

Когда я начал так сильно беспокоиться?

Конференц-зал битком набит. Большинство спортсменов обычно пропускают эти встречи, но после двух полетов на вертолете за последние несколько дней все втянуты в дебаты о безопасности.

В помещениях больше никто не курит, даже здесь, в Италии.

Но зал все еще помнит, когда они это делали, с итальянцами трудно избавиться от старых привычек.

Вы можете почувствовать это по тому, как они ерзают, как нервничают их пальцы, как плотно сжаты их рты, как будто у них отняли единственное, что могло бы снять напряжение.

Много лет назад это пространство было бы затуманено ритуалами: тлеющие кончики сигарет в перерывах между спорами, клубящийся дым от напряжения. Теперь это просто сухой воздух и более резкие слова.

Тяжелые пальто свисают со спинок стульев, лыжные ботинки скрипят по кафелю, и никто слишком долго не встречается ни с кем взглядом.

Я сижу у стены, немного вне поля зрения, но достаточно близко, чтобы все видеть. Ноутбук открыт. Работает диктофон.

Мои пальцы зависают над клавиатурой, но я еще не начал печатать. Речь идет не о кавычках. Речь идет о чтении в зале.

Начинает Лейтнер:

"Дело не в крутизне", - говорит он, скрестив руки на груди и напряженно расправив плечи. "Дело в том, как меняется рельеф в средней трети. Это сжатие после поворота на Каркентину выводит людей из равновесия, а затем снег меняется. Ты не дашь им шанса, если не скорректируешь линию ".

Итальянский тренер рядом с ним откидывается на спинку стула, как будто слышал это сто раз — и, вероятно, так и было.

"У этого холма есть история", - категорично отвечает он. "Тебе не приручить Бормио. Ты переживешь это".

Вмешивается другой голос. Наверное, швейцарец.

"Дело не в том, чтобы приручить его. Дело в том, чтобы не лететь домой со сломанными ногами. У нас было две аварии за два дня, обе на одной и той же секции — сколько еще, прежде чем вмешается FIS?"

Впереди делегат FIS прочищает горло и говорит как человек, который сегодня уже говорил об этом четыре раза.

Мы снова проверим указанный проход в тысяча шестьсот. Мы рассмотрим возможность смягчения удара, если удастся безопасно засыпать траншею снегом. В противном случае ворота остаются. Выбор линии зависит от спортсмена".

Он говорит, подумай. Не обещаю.

Я оглядываю комнату.

Томас стоит у задней стены, руки расслаблены, ладони засунуты в карманы куртки. Он молчит. Не двигаясь. Просто наблюдаю.

Не тренеры.

Не делегаты.

Карта.

Схема курса проецируется на экран спереди, и кто-то рисует на нем красные круги, как на месте убийства. Пять проблемных мест. Накладывающиеся друг на друга, как синяки.

Поворот на Каркентину обведен дважды, неудивительно. У этого падения по диагонали отвратительное чувство юмора. Вы думаете, что поймали ритм, а затем он бросает вас в сжатие с достаточным наклоном, чтобы испортить вашу линию. Одна ошибка, и холм тебя не исправит. Он наказывает.