Я могу это выдержать. Я делал это тысячу раз.

Но холм отступает. Один переплет с треском лопается. Лыжа отлетает в сторону, врезается в сетку. Другой ловит, дергает меня вбок, но крепление держится. Удар хлыста пронзает мою шею, мир переворачивается.

Я в воздухе. Не лечу. Отброшен. Пытаюсь справиться с падением, но это безнадежно.

Я не умею разбиваться. Разбиваться - не мой конек.

Белый снег. Красные панели. Мимо проносятся размытые синие рекламные щиты. Мое тело выгибается, плечо врезается в лед, бедра дергаются, ноги подгибаются. И все же одна лыжа держится, со страшной силой дергая мою ногу в невозможных направлениях.

Я падаю раз, другой, небо и земля меняются местами так быстро, что я не могу сказать, в какую сторону смотрю.

Удар. Подушка безопасности на моей груди срабатывает, и острая боль взрывается в плече, на мгновение ослепляя меня.

Мой шлем с хрустом врезается в жесткий рюкзак. Звук глухой, отдающийся эхом в моем черепе, как удар колокола под водой.

Я пытаюсь втянуть воздух, но из меня вышибло воздух. У меня сжимается грудь. Мой рот наполняется привкусом металла.

Где-то наверху искаженно звенят колокольчики коров. Кричат голоса. Лыжи скрипят, когда кто-то приближается ко мне.

Я сплевываю кровь, и тут приходит боль. В плече, в ноге, в голове. Такое чувство, что я и есть боль.

И сквозь это - ее голос. Ненастоящий. Просто воспоминание, острое, как лед. Не делай глупостей.

Не Лейтнер.

Katharina.

Имя отдается эхом, размытое, тяжелее, чем рев толпы.

Я хочу ответить, сказать ей, что она была права, но все, что всплывает, - это желчь. Я давлюсь, проглатываю это обратно, и чернота милосердно обволакивает меня.

***

Katharina

Крики. Затем тишина. Затем вздохи.

Шум толпы нарастает и затихает, как прибой, но я понимаю это в тот момент, когда вижу это на экране. Это не просто падение. Этот плохой.

У меня перехватывает горло. Я не могу дышать, не могу сглотнуть, не могу отвести взгляд. Я видел сотни аварий — те, когда кто-то подскальзывает, машет рукой и продолжает в том же духе ... и те, когда рука не поднимается. Это второй вид.

“ Подай сигнал, Томас, ” шепчу я дрожащим голосом. “ Пожалуйста. Просто двигайся. Дай нам что-нибудь”.

Ничего. Абсолютная тишина в микст—зоне - как будто воздух ждет доказательств.

Спустя много долгих, отвратительных минут вертолет вырывается из-за деревьев, рассекая воздух несущими винтами. Я хватаю рацию, чтобы связаться с Лейтнером. - Скажи мне. Мой голос срывается.

Отрывками вырываются слова.: ‘ Перевезен в Инсбрук. Больное левое колено. Плечо вывихнуто, сработала подушка безопасности, как и было задумано. Он без сознания. Шлем цел. С ним должно быть… все в порядке”.

Все должно быть в порядке.

Эти слова подействовали как удар. У меня почти подгибаются колени. Я должен был почувствовать облегчение. Вместо этого я испытываю ужас. Ужас от того, что меня там нет с ним, эта часть меня уже улетела на вертолете, пока я застряла здесь.

Предполагается, что я останусь. Выступать с заявлениями. Управлять цирком. Но что такое цирк по сравнению с его жизнью? Или к моей, которую я чувствую склоняющейся к нему, нравится мне это или нет.

Слезы текут по моему лицу. Мне все равно, кто увидит. Не в этот раз. СМИ этого не заслуживают — они не имеют права посягать на его жизнь. Это его. Это мое

Они останавливают гонку. Остальные все еще на холме. Я вдыхаю и выдыхаю — дважды - и смотрю вверх. Сейчас все смотрят на меня: на мои дрожащие руки, на мои слезы, на то, как я разваливаюсь на части.

Я изо всех сил вытираю слезы, надеваю маску, но слишком поздно. Они уже увидели.

Я, спотыкаясь, выхожу из палатки и бегу, пока за мной не захлопывается дверь шале. Только после этого я прислоняюсь к стене, руки у меня трясутся.

“ Здесь. Я поднимаю глаза. Бреннер стоит в дверях, снег на его ботинках. Он сует мне в руку стакан шнапса. Я осушаю его одним долгим глотком, алкоголь подступает к моему горлу.

“Я позабочусь о средствах массовой информации”, - просто говорит он. “Подожди. Когда гонка закончится, ты поедешь с Ляйтнером в Инсбрук”.

— Я умею водить...

Он перебивает меня. - Не так. Его голос тверд, но не жесток. - Достаточно того, что один из вас, двух идиотов, чуть не покончил с собой сегодня.

Я хочу поспорить. Я не хочу. Потому что он прав.

Он медлит, наблюдая за мной взглядом, с которым я не могу встретиться. Затем лоу: “Мы все знаем, Катарина. Не скрывай этого. Иди к нему.

Слова режут. Это правда — теперь все это видят. Все, кроме меня, до этой секунды.

Я киваю, сжимая пустой стакан, руки все еще дрожат. Впервые в этом сезоне я перестаю притворяться.

***

Innsbruck, Austria

Томас

В комнате полумрак, освещенный только полоской света под дверью и отблесками мониторов. У меня на руке постоянно тикает капельница. Моя нога зафиксирована, запястье забинтовано, плечо на перевязи ноет.

Медсестры что-то бормочут, тихо и вкрадчиво, как будто даже их слова не хотят меня будить. Я закрываю глаза, притворяюсь спящей и жду, когда они уйдут. Здесь есть кто—то еще - я слышу, как переворачивается страница книги. Лукас? Leitner? Моя мама?

Я ерзаю и стону; боль пронзает мое колено. В горле пересохло. Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить:

- Скажи мне, что его только потянули, - рявкаю я.

Отвечает голос, тихий, но уверенный. Не медсестры. Ее.

“ Прошу прощения. Оно порвано.

Я вздрагиваю, полуприседаю, затем откидываюсь назад. Потому что я знаю. Врачи сказали мне. Черт возьми, я сказал ей прошлой ночью, накачанный наркотиками и наполовину лишившийся рассудка. Я едва помню. У меня мурашки по коже. Что еще я сказал?

Я бросаю взгляд вбок. Катарина там, свернувшись калачиком в кресле у моей кровати, глаза затуманены, волосы распущены. Она выглядит так, словно не двигалась несколько часов. В комнате пахнет антисептиком и латексом, заглушая все остальное, но это не имеет значения. Я не чувствую запаха ее духов, не могу дотянуться до тепла, которое помню, — и все же ее красота пробивается сквозь все это острее, чем боль.

Я не встречаюсь с ней взглядом; я смотрю в потолок. - Даже на трибуну не попала, - говорю я.

Тишина. Она не отвечает. Может, она не может — или держит себя в руках ради меня.

“Беллини получает глобус в общем зачете”, - бормочу я. “Я не буду участвовать в следующих гонках. Разрыв мениска, ACL. Это не убьет мою карьеру, но мой сезон окончен. Половина следующего тоже”.

Ее голос звучит хрипло, почти срываясь:

“Ты напугал меня до чертиков”, - говорит она.

Это, наконец, заставляет меня повернуться. Наши руки лежат рядом на простыне — так близко, что одно небольшое движение сократило бы разрыв. На этот раз она двигается первой: прикосновение пальцев к моим, нерешительное, почти ничего не выражающее.

Тепло проходит сквозь меня, как огонь по сухому труту. Мое горло сжимается. Я не отстраняюсь. Я не могу.

Ее рука остается там, легкая, уверенная, как будто она знает, что я сломаюсь, если она обнимет меня еще крепче.

Тишина затягивается до тех пор, пока мне не начинает казаться, что она вот-вот сломает меня. Я слышу, как я говорю, тихо, наполовину в шутку, не совсем:

“ Я этого не делал.… Я не говорил тебе, что люблю тебя, не так ли? Я был под кайфом. Такое чувство, что мог бы.

“Ты также сказал медсестре, что она Ники Лауда и должна выйти за тебя замуж”, - говорит она, улыбаясь. “Так что, я думаю, это не считается”.

Это почти заставляет меня рассмеяться. Почти. Звук застревает у меня в груди и замедляется, превращаясь во что-то более мягкое, теплое.

Момент затягивается, отягощенный всем, что мы не сказали. Наши руки остаются соединенными; никто из нас не отпускает.

Мы не двигаемся. Мы не разговариваем.